Идеальный (СИ)

 ***
 Свет слепит. Впрочем, как и всегда. И если раньше Том просил приглушать прожектора, то теперь... Какая разница? Любое освещение доставляет дискомфорт.
 Сцена большая. Даже чересчур. И без оркестра Хиддлстон чувствует себя на ней муравьем. И снова эти взгляды... Изучающие, жадные...
 Что они пытаются увидеть?
 Плевать.
 Он подносит флейту к губам и отпускает себя.
 Играя эту мелодию Том всегда представлял себе сеть тонких нитей. Холодное синее свечение и мягкие изгибы этих линий завораживали. Хиддлстон не знал, откуда приходил этот образ. Он рождался где-то в глубине. Там, куда доступ открывала только флейта.
 Доигрывая последний такт, Том почти жалеет, что не может сыграть еще раз. Но расписание... Оно всегда устанавливает рамки. Нужно втискивать себя в них, заставлять подстраиваться...
 И зал, взрывающийся аплодисментами, едва он опускает инструмент.
 Как же они рукоплещут! Словно он сыграл не простенькое, хоть и красивое произведение, а уже отыграл весь концерт.
 Том смотрит на плохо различимые лица зрителей, и сердце пропускает удар. Знакомые голубые глаза. Внимательные, будто ищущие что-то.
 Крис.
 Зачем он пришел?! Ведь то, что произошло в номере...
 Или его... послали? Может, этот Крис не просто так подошел к нему на той парковке?
 Хиддлстон резко смаргивает, отводя глаза. И чувствует, как внимательный взгляд скользит по лицу.
 Нет... смотреть в ответ он не будет. Это ни к чему. Да и какое ему, в конце концов, дело, кто приходит на концерты? Есть задача – прилично отыграть и уехать домой. Год спокойствия, или даже два... Денег, что он получит хватит с лихвой.
 Маленькие концерты, для узкого круга лиц, спокойные дни, наполненные только пустотой огромной квартиры. Пусть одиноко, но...
 Том улыбается толпе и подходит ближе к микрофону, чтобы сказать пару слов о следующей композиции. Он всегда сам вел свои концерты. Хотя в последнее время делать это становилось все сложней. Игра изматывала, будто выпивала душу... И Том прекрасно понимал, что это значит. У всего есть своя цена. И у спокойствия тоже.
 После третьей пьесы Хиддлстон уходит за кулисы, чтобы подождать, когда оркестр рассядется по своим местам. Они делают это непозволительно долго, но Том только рад этой задержке. Ноги подгибаются, в голове – набат.
 Неужели накроет прямо на сцене? Может, прервать концерт, пока не поздно?
 – ...мистер Хиддлстон! – кто-то трясет за плечо, – вы слышите?!
 – Что? – голос хрипит, не желая слушаться.
 – Ваш выход, мистер Хиддлстон.
 Том кивает и, едва переставляя непослушные ноги, медленно выходит на сцену.
 Как же больно от этого чертового света!
 Вступление пролетает как в тумане. Ударные слишком громкие. Или только так кажется? Он ведь сам просил на репетициях, чтобы они играли свою партию ярче.
 И снова этот взгляд!
 На что здесь смотреть?! На его побелевшее лицо? На испарину на лбу?
 Взмах рук дирижера, Том берет первую ноту... и в голове взрывается какофония звуков. Они накладываются на те, что играет оркестр, врезаются в сознание...
 Пальцы автоматически меняют аппликатуру, октавы... Он сыграл бы этот концерт и находясь в худшем состоянии, но эта мелодия, складывающаяся в голове... Она разрывает виски. Режет, будто ножом. Будто вскрывает грудную клетку, выставляя напоказ тяжело бухающее сердце. И в звучании этих, пока разрозненных нот, он слышит боль. Настолько безысходную, что защемляет сердце.
 Господи...
 И Том чувствует, как в глазах набухают слезы.
 ***
 Крис вздрагивает, когда в тягучее, протяжное звучание оркестра врывается вибрирующий надломленный звук. Он словно истекает кровью, звучит из последних сил.
 А флейта будто стонет. Что-то есть в этих звуках... потустороннее, действительно страшное.
 Хемсворт снова бросает взгляд на англичанина и замирает: по бледной щеке Тома скатывается слеза. Медленно ползет вниз, оставляя за собой блестящую широкую дорожку. А глаза у музыканта совсем прозрачные, смотрящие в никуда. Пустые?
 О, нет...
 В них не пустота.
 В расширенных зрачках то самое жутковатое выражение, проскальзывающее в надорванных звуках, разносящихся по всему огромному залу. Крис не может объяснить даже себе, как он это чувствует, но...
 Он уже не помнит, как называется произведение, как зовут композитора... И даже мелодия, что выводит флейта теряется на фоне ощущений. Необъяснимых, болезненных, но вместе с тем завораживающих.
 Если бы не едва уловимое чувство, плещущееся на краю сознания, он бы давно выскочил из этого зала, наполненного впивающимися в душу звуками. Но они не отпускали. Как болезненное удовольствие...
 И звук вдруг затихает. Медленно, как последнее дыхание, сорвавшееся с губ умирающего. Исчезает, оставляя после себя горькое послевкусие. Некую неудовлетворенность, незаконченность...
 Микрофон очень чувствительный, и Крис слышит тяжелое дыхание, срывающееся с тонких приоткрытых губ. И даже аплодисменты не заглушают этот прерывающийся, хрипловатый звук.
 Том молчит. Не улыбается, не кланяется...
 А потом вдруг вскидывает флейту и начинает играть.
 И Хемсворт вцепляется в подлокотники кресла, чувствуя, как липкий ужас захлестывает с головой.
 Совсем как тогда, в номере отеля... Но теперь этот кошмар не прервать. Не остановить. Крис буквально чувствует, как в груди с каждым звуком что-то обрывается. И беспомощно закрывает глаза, пытаясь хоть как-то отгородиться от чужой боли...
 А потом ощущение вдруг сменяется.
 Словно сознание переключилось на другую волну. И Крис, широко раскрывая глаза, подается вперед, вглядываясь в лицо англичанина.
 Том смотрел прямо на него. Словно что-то хотел сказать этим напряженным холодным взглядом. Что-то... очень важное. То, что нельзя передать словами. Потому что они будут лишь бледным отголоском тех ощущений...
 Из носа у музыканта тонкой струйкой стекает кровь, пачкая губы...