Пища дикарей
Я тихонько спросила Ивана:
— Если драться, справимся вдвоём без оружия?
Он засмеялся:
— Как делать нечего. Но драться не придётся. Они же понимают: нападение на пост.
Шла уже смена «каштанок», но пост мы ещё не сдали. А Матильда и не пыталась его принять.
Милиция и пожарные не ехали до обеда. Наше начальство нервничало: нас одних оставлять вроде неудобно, а разобраться хочется. Наконец люди в форме явились и сразу сообщили, что в посёлке взорвался какой-то блок на какой-то подстанции, погиб рабочий. Вот, выясняли, что к чему. Малышкин сразу спросил:
— Диверсия?
Лейтенант из службы безопасности ответил:
— Просто бардак. На них уже составляли протокол за нарушение ТБ. Труба лопнула.
Пожарные принялись обследовать пожарище. Мы давали показания эсбэшнику. Показали ему жестянку. Он тоже признал в ней детонатор.
Вот и вся история. Подробностей о пожаре на складе мы так и не узнали. Дали эсбэшникам подписку о дальнейшем сотрудничестве и уехали к себе в деревню. Но никто нас больше не потревожил. И с Кавказа писем больше не было. Как будто болота вокруг Пасола поглощали всё, что могло нам помешать. И эти же болота снабжают нас багульником, голубикой, сабельником, аконитом и ещё множеством знахарских растений. Мы лечим односельчан и не болеем сами. После вахтовой жизни мой режим стал более упорядоченным, и боли внутри отпустили, больше к наркотикам не тянет.
А о вахте осталось множество воспоминаний, которые мы ворошим за нардами. Зашумит где-то машина — оба вскидываемся к окну: Гриша едет за зарядами? И часто поглядываем в окна без всякого повода: не идет ли кто? И ночные бдения у нас, хоть всё реже, но до сих пор бывают. Вот тогда и садимся за наши самодельные нарды. А потом убираем их подальше на шкаф, чтобы гости не удивлялись: что за шашки? Больше всего Маша любит, когда я рассказываю о последнем своём контакте с «каштанками». Она уже сидела в машине, а я забежал к Губину попрощаться. Гены в комнате не оказалось. За столом сидели Клава с Матильдой и пили водку. Я оглядел комнату, не обнаружил Гены и уже подался назад, как вдруг Клава громко сказала: «Она, значит, настоящая женщина, а мы — никто?» Вопрос был обращён явно ко мне. Спрашивали явно о Маше. И я растерялся. Сказать правду — оскорбить сразу двух женщин. Солгать — себе дороже. Целых пять секунд я размышлял и всё же сказал правду:
«Выходит так». Повернулся к ним спиной и закрыл за собой дверь. Об дверь тут же что-то ударилось, и донёсся звон разбитого стекла. Машу этот рассказ всегда веселит:
— Ну не было у них ни гранатки, ни карабина! Однажды после такого воспоминания я спросил:
— Ты вернулась бы отсюда на войну?
Она пожала плечами:
— Вернуться можно туда, где уже побывала. А я на войне не была.
— А я бы вернулся. Чтоб ты меня ещё раз убила, а потом бы спасла от шатуна.
Её глазищи округлились.
— Ты с чего это взял?
— А с того, что ты иногда разговариваешь во сне.
У неё было такое лицо, что я расхохотался. Тогда она спокойно сказала:
— Не шуми. Детей разбудишь.
24.12.2004.