Камень третий. Дымчатый обсидиан

Забытый всеми маленький Лайн большую часть времени оставался рядом со своим бессмертным другом; Кангасск (также всеми забытый в это время), очень привязался к мальчишке. Все чаще эти двое проводили долгие часы за разговорами о самых разных вещах. Говорили на равных, благо юный Джовиб был умен не по годам.
Для Лайна, который большую часть своей жизни провел в Башне, каждый рассказ Кана, успевшего немного побродить по миру, был захватывающим путешествием. Кулдаган, море, Странники, Ничейная Земля, дети тьмы… все это расцветало в воображении мальчика, словно кулдаганские цветы после дождя. Лайн был в высшей мере любознателен (дракон! истинный дракон!); его интересовало абсолютно все. И, видя извилистые линии его судьбы, Кангасск мог только поражаться тому, сколько путешествий ждет сына Ориона, когда тот вырастет!.. и вопрос «что за пределами карты?» перестанет быть для молодого ученого вопросом…
Лайнувер Джовиб… почему-то, чем больше Кангасск общался с ним, тем больше скучал по дочери. Скучал по ребенку, которого и не знал толком; по ребенку, тринадцать лет жизни которого просто проспал… тем обиднее было пропускать теперь даже считанные дни…
И потому, когда одним хмурым утром в Башню доставили письмо Милии, седовласый Ученик только не прыгал от счастья. «Скучаю по тебе, папа! Можно к тебе?.. Я с Астэр прилечу, на трансволо…» — была там такая жалобная строчка. «Да конечно можно, милая,» — не удержавшись, вслух ответил Кангасск. Через пять минут он уже написал ответное письмо и вручил его одному из магистров, владевшему трансволо…
Милия прибыла вечером. Дочь звезд не отправилась с ней, но снарядила девочку на Север со всей серьезностью. Теплая шубка с пушистым капюшоном, сшитая точно по детской фигурке; меховой рюкзачок, в котором уютно разместились оба дракона-зажигалки — Игнис и Сайфер; туго набитая сумка с вещами… и (а вот это Астэр вряд ли одобрила) знакомая Кану книга с потертым корешком — сказки Макса… сколько лет прошло, а Милия до сих пор всюду берет ее с собой!..
…Похоже, все обиды, если таковые еще оставались, были мгновенно забыты: поспешно сложив на пол прихожей вещи, дочь бросилась обнимать отца… Месяц, что Орион колдовал над рукой Кана, даром не прошел; да, рука все еще оставалась вялой, а пальцы не чувствовались вовсе, но все же Ученик мог теперь обнять свою девочку — обеими руками. Никакой победе этот неопытный воитель еще так не радовался…
Выпустив из объятий Милию, Кангасск поймал взгляд Лайна — мальчик, всюду следовавший за Учеником миродержцев, точно тень, стоял поодаль и хмуро взирал на встречу отца и дочери… Детская ревность — чувство столь простое и искреннее, что сложно его не почувствовать. Впрочем, день-два — и юные дракошки нашли общий язык; теперь долгие часы в прогулках и разговорах Лайн проводил уже не со взрослым, тяжелым на подъем Каном, а со своей новой подругой. Они стоили друг друга — любопытные, шустрые, веселые…
— …Давно пора было их подружить, — сказал Орион Джовиб, обернувшись к Кангасску.
…Пустой тренировочный зал был погружен во мрак, и с высокого смотрового балкончика был виден лишь островок золотого света: развесив вокруг себя Южные Лихты, отгородившись от всего мира сразу, дети с увлечением читали что-то сказочное, из той самой книги…
От Лайна так и веяло преданностью и восхищением, когда он бросал взгляд на Милию, которая была его старше и выше… Орион не мог смотреть на сына без улыбки; Кангасск же был задумчив.
— Да… — запоздало отозвался он.
— Слушай, мне не нравится, когда у тебя взгляд такой… — прищурившись, произнес Орион. Отблески детских Лихтов светились в его глазах искорками. — Вообще, я понял, когда у гадальщика такой взгляд, не жди ничего хорошего…
— Ну что ты! — отшутился Кан. — Нет, у этих двоих все будет хорошо.
— Ты сказал «У этих двоих»? — мореход поймал его на слове. — Кажется, я тебя понял…
— Я что, прозрачный? — тихо и несерьезно возмутился Кан. Кажется, он уже говорил это однажды.
Орион не ответил, лишь многозначительно улыбнулся в ответ.
— Ну что, спустимся к ним? — спокойно осведомился он.
— Почему бы и нет? — пожал плечами Кангасск. — Они тысячу раз звали меня на свой «Вечер сказителей», я все отказывался… пора бы и посетить.
— Вечер сказителей? — Орион весело хмыкнул. — Ишь как красиво назвали свои посиделки!.. Ну пошли…
Кангасск засветил пару Лихтов дабы обозначить свое присутствие, и они с Орионом начали спускаться.
— Как здорово, что ты пришел, папа! — Милия даже в ладоши хлопнула от радости.
— Почитай нам что-нибудь, — с теплом произнес Кан, присаживаясь рядом.
— Хорошо! — бодро отозвалась девочка. — Дядя Милиан всегда выбирал так…
С этими словами она добросовестно зажмурилась и открыла книгу наугад… У Кана сердце кольнуло, когда он это увидел… достаточно вспомнить, что письма Максимилиана он и сам читал так же. Причем, каждое письмо оказывалось подходящим…
— Читаю! — объявила Милия.
…Мрачная сказка — тихим напевным детским голоском…
 
 
Есть мир далекий, мир иной,
 
где в небе две луны.
 
От моря там подать рукой
 
до сказочной страны.
 
 
 
И ту страну в недобрый час
 
увидел я во сне:
 
там о беде пророк кричал
 
и дело шло к войне.
 
 
 
Как две луны на небе том
 
восходит из-за гор,
 
так правили страной вдвоем
 
два брата с давних пор.
 
 
 
Я их имен до сей поры
 
не вспомнил наяву.
 
Я лучше Первым и Вторым
 
двух братьев назову.
 
 
 
И если Первый был король
 
и правил на земле,
 
то незаметен был Второй —
 
как тень при короле.
 
 
 
Да, был тираном первый брат,
 
но тот, кто из теней
 
смотрел, опасней был в сто крат,
 
коварней и страшней.
 
 
 
Страна такая — злой сосед;
 
пришел войне черёд.
 
И Первый на виду у всех —
 
в бой армии ведет.
 
 
 
Громит чужие города,
 
пленит детей и жен.
 
Он на виду у всех всегда
 
и всеми проклят он.
 
 
 
Дела Второго не видны,
 
как смертоносный яд.
 
Шпионы, воры, колдуны
 
ему благоволят.
 
 
 
Они являются везде,
 
где их никто не ждал.
 
Не раз в ночи такой злодей
 
ворота открывал.
 
 
 
Врывался враг, и град тонул
 
в безжалостном огне…
 
Казалось, как плохому сну,
 
не знать конца войне.
 
 
 
Меняли облик колдуны;
 
царил повсюду страх.
 
Бывало, другом в дни войны
 
прикидывался враг.
 
 
 
Но вот в печальный год потерь
 
нашелся свой герой,
 
в бою безжалостен, как зверь;
 
фанатик и святой.
 
 
 
Он королю другой страны
 
на верность присягнул;
 
переломил он ход войны,
 
надежду всем вернул.
 
 
 
Златой грифон всегда при нем —
 
зверь множества легенд.
 
Сияет меч его огнем;
 
он сам — оживший свет.
 
 
 
Крушит врага в бою герой,
 
могуч, непобедим.
 
И той же раненых рукой
 
врачует паладин.
 
 
 
Но смерть оставила печать
 
на благостном челе;
 
ему жизнь мирную начать
 
нет права на земле.
 
 
 
Гадалка молвила, смотря
 
в огромный черный шар:
 
«Цена победе — жизнь твоя,
 
несчастная душа».
 
 
 
«Что ж, я готов,» — сказал тогда
 
герой, потупив взгляд…
 
И вот уже недолго ждать,
 
последний замок взят.
 
 
 
Встречай последнюю зарю,
 
осталось жить чуть-чуть…
 
Не внемля страху, к королю
 
он прорубает путь.
 
 
 
Сражен в бою грифон златой —
 
сей знак несет беду.
 
Речами же гадалки той
 
надломлен гордый дух.
 
 
 
Он молод, он дитя еще,
 
как можно не жалеть
 
о том, что дням подходит счет,
 
что скоро умереть,
 
 
 
что, кровью землю и траву
 
своею напоя,
 
он сложит светлую главу
 
за злого короля…
 
 
 
Он принял бой, и в том бою
 
сражен им был тиран.
 
Герой же, кровь пролив свою,
 
погиб от страшных ран.
 
 
 
Его народ в тот славный день,
 
ликуя, горевал.
 
И, неприметен, словно тень,
 
Второй на то взирал.
 
 
 
«Что ж, ведьма верная моя, —
 
он обернулся к ней;
 
та, хладнокровна, как змея,
 
смотрела из теней, —
 
 
 
Сыграла ты гадалки роль
 
Прекрасно. Что ж, виват!
 
Свершилось: мертв святой герой,
 
и мертв мой старший брат.
 
 
 
Глупцам недолго пировать
 
на выжженной земле.
 
Я — Тьма, а Тьма умеет ждать.
 
О новом короле
 
 
 
пророки скоро закричат,
 
и я верну свой трон.
 
Настанет, ведьма, день и час
 
нам править здесь вдвоем.
 
 
 
Так выпьем вместе за войну,
 
что я так долго ждал!» —
 
сказав так, ведьме протянул
 
Второй вина бокал.
 
 
 
Кроваво-красное вино
 
та испила до дна.
 
Но, знайте, с темным колдуном
 
не стоит пить вина…
 
 
 
Смертельный яд был в чаше той,
 
и ведьма умерла,
 
и тайну страшную с собой
 
в могилу унесла.
 
 
 
Погиб злодей. Что впереди?
 
В земле почил герой…
 
А меж тенями, невредим,
 
момента ждет Второй.