Западный канон (Книги и школа всех времен)

 
 
I fit for them —
 
I seek the Dark
 
Till I am thorough fit.
 
The labor is a sober one
 
With this sufficient sweet
 
That abstinence of mine produce
 
A purer food for them, if I succeed,
 
If not I had
 
The transport of the Aim —
 
 
 
Я приноровляюсь к ним —
 
Я ищу Темноты
 
Пока не приноровляюсь совсем.
 
Такой труд трезв
 
С этой достаточной радостью
 
Моя воздержанность производит
 
Для них чистую пищу, если я преуспею,
 
Если нет, то у меня был
 
Порыв к Цели —
 
 
Над этими тридцатью семью словами в девяти строчках легко сломать голову, но я редко могу отделаться от переиначенных Энгусом Флетчером слов Шелли о Возвышенном: Возвышенное убеждает нас отказываться от простых удовольствий ради более сложных и болезненных. Фрейда, возможно, не обрадовала бы эта формулировка, предполагающая, кажется, увеличение того, что он назвал «заманивающей премией» [375], садомазохистскими средствами. Пять слов, на которых строится это короткое, сильное стихотворение, — это два «приноровляюсь» и триада из «Темноты», «порыва» и «Цели». Важнейший вопрос этого стихотворения — «Кто такие Темнота?», а не «Что такое Темнота?»; это различие я основываю на «ним» в «Я приноровляюсь к ним», где «к ним», кажется, предваряет «Темноту». У Дикинсон «Темнота», в отличие от «Мрака», иногда кажется тем, что мы с вами назвали бы «мертвыми».
Большинство сильных поэтов имплицитно требуют, чтобы мы выучили их язык, прочитав все или почти все их стихотворения. В случае Дикинсон это требование, можно сказать, выражено эксплицитно, поэтому я обращаюсь к стихотворению 419, написанному примерно в 1862 году:
 
 
We grow accustomed to the Dark —
 
When light is put away —
 
As when the Neighbor holds the Lamp
 
To witness her Goodbye —
 
 
 
A Moment — We uncertain step
 
For newness of the night —
 
Then — fit our Vision to the Dark —
 
And meet the Road — erect —
 
 
 
And so of larger — Darkness —
 
Those Evenings of the Brain —
 
When not a Moon disclose a sign —
 
Or Star — come out — within —
 
 
 
The Bravest — grope a little —
 
And sometimes hit a Tree
 
Directly in the Forehead —
 
But as they learn to see —
 
 
 
Either the Darkness alters —
 
Or something in the sight
 
Adjusts itself to Midnight —
 
And Life steps almost straight.
 
 
 
Мы привыкаем к Темноте —
 
Когда погаснет свет —
 
Лишь на прощанье Фонарем
 
Помашет нам Сосед —
 
 
 
И мы ныряем наобум
 
В глубь Ночи — но потом —
 
Виднее делается Мгла —
 
И мы смелей — идем —
 
 
 
И то же самое — внутри —
 
В глубокой Тьме Души —
 
Когда затмится луч Звезды —
 
И ни огня в Глуши —
 
 
 
Кто смел — тот сразу же вперед
 
Рванется наугад —
 
И в Дерево ударит лбом —
 
Но — постепенно — взгляд
 
 
 
Осваивается впотьмах —
 
И Жизнь — убавив Шаг —
 
Почти как Зрячая — бредет —
 
Сквозь разреженный Мрак [376].
 
 
Чудесный юмор (смелый ударяет лбом в дерево) спасает стихотворение от слишком очевидной аллегоричности. Мне кажется, что смысловой центр этого стихотворения — слова «виднее делается Мгла», предвещающие написанное пять лет спустя стихотворение («Я приноровляюсь к ним — / Я ищу Темноты / Пока не приноровляюсь совсем»). Более раннее стихотворение — о преодолении страха перед мертвыми и, таким образом, перед своей собственной смертью, более же позднее «Я приноровляюсь к ним» начинается где-то далеко за пределами трепета. Приспособление себя к мертвым, приноровление к темноте происходит через продолжительные, сосредоточенные размышления о своих мертвых. Далее начинается очень непростая мысль: что имеет в виду Дикинсон, называя эти размышления своей воздержанностью и говоря, что, если она преуспеет, то будет произведена чистая пища для темноты, для ее мертвых?
Если не толковать это в мистическом ключе, то, кажется, мы видим эквивалент того, что Фрейд через великолепный образ определил как «работу печали» [377]. Дикинсон предвосхищает Рильке и своего переводчика Целана: она ассоциирует полное приноровление скорбящего к предмету скорби с чистой пищей, которая заменяет менее пригодную пищу, становящуюся меланхолией. Несмотря на великолепную уверенность, выраженную в этом стихотворении, Дикинсон осторожно добавляет: «если я преуспею». Остается утешение, в котором заключена жестокая ирония: «Если нет, то у меня был / Порыв к Цели». Это опустошает слово «порыв», подсказывая нам мысль о том, что это слово синекдохически означает неудачу в деле печали, и соотносит его с тем, что в более раннем стихотворении, «Мы привыкаем к Темноте», подается как более простая альтернатива: ослабевание тьмы, которому противопоставлено приноровление взгляда к Полуночи, вполне удавшееся привыкание к Темноте, к своим мертвым.
Дикинсон, в отличие от Йейтса, не поклонялась Полуночи. Когда Йейтс писал, что, едва пробьет полночь, Бог победит [378], он имел в виду, что восторжествует смерть — в Йейтсовой разновидности гностического мировоззрения Бог и смерть суть почти одно и то же. У Дикинсон не побеждает ни Бог, ни смерть, и она не забывает отделять их друг от друга. Она хотела, чтобы победила поэзия, «эта возлюбленная Филология», и ее поэзия со временем победила — тем специфическим способом, традиция которого не прерывается от Петрарки до наших дней. Ее Лаур разные исследователи видят в разных мужчинах, и ее интернализированная страсть к ним, какое бы отношение к действительности она ни имела, определенно вознаградила ее поэтическими метафорами.
Вот еще одно из ее невероятно коротких стихотворений о порывах, пустоте и смерти — тридцать одно слово в восьми коротких строчках, стихотворение 1153, возможно, написанное в 1874 году, за двенадцать лет до ее смерти:
 
 
Through what transports of Patience
 
I reached the stolid Bliss
 
To breathe my Blank without thee
 
Attest me this and this —
 
By that bleak exultation
 
I won as near as this
 
Thy privilege of dying
 
Abbreviate me this —
 
 
 
Через какие порывы Спокойствия
 
Я получила невозмутимую Радость
 
Дышать своей Пустотой без тебя
 
Засвидетельствуй мне это и это —
 
Печальным ликованием
 
Я едва не стяжала это
 
Твое преимущество смерти
 
Сократи мне это — [379]