Западный канон (Книги и школа всех времен)

 
 
Бывали дни,
 
Когда я не мог пройти этой дорогой, чтобы она,
 
Та, кто жила в этих стенах, при моем появлении
 
Не приветствовала бы меня, как дочь, и я любил ее
 
Как свое дитя. Ах, сэр, хорошие люди умирают первыми,
 
А те, чьи сердца сухи, как летняя пыль,
 
Живут два века. Множество прохожих
 
Радовались милому личику бедной Маргарет,
 
Когда та давала им освежиться водой
 
Из этого забытого ключа, и каждый, кто приходил,
 
Как будто был желанный гость, и каждый, кто уходил,
 
Как будто ею был любим. Она мертва,
 
Червь на ее щеке, и эта бедная лачуга,
 
Лишенная наряда из цветов,
 
Из роз и шиповника, отдает ветрам
 
Холодную голую стену, заросшую
 
Сорняками и буйным пыреем. Она мертва,
 
И крапива гниет, и гадюки греются на солнце
 
Там, где мы сидели с нею вдвоем, и она давала
 
Ребенку грудь. Неподкованный жеребчик,
 
Приблудная телка и осел гончара
 
Теперь укрываются за стеной с трубой,
 
Где я смотрел, как горит ее вечерний очаг,
 
Через окно бросая на дорогу
 
Свой веселый свет. Простите меня, сэр,
 
Но я часто задумываюсь, глядя на этот дом,
 
Как на картину, пока мой здравый ум
 
Не тонет, уступив глупой скорби.
 
 
У Вордсворта хватает величавых, пробирающих до глубины души стихов, но немногие звучат так сурово, как эти:
 
 
Ах, сэр, хорошие люди умирают первыми,
 
А те, чьи сердца сухи, как летняя пыль,
 
Живут два века.
 
 
Эти строки врезались в память Шелли и стали эпиграфом к его длинному стихотворению «Аластор» [318] — скрыто обернувшись против самого Вордсворта, поэтического отца Шелли. В «Разрушившемся доме» они служат эпитафией Маргарет, безвременно умирающей от своей добродетели, от мощи своей надежды: это лучшая ее черта, она питается ее памятью о добродетели, о том, как они с мужем и детьми жили, пока не случилось несчастье.
Неурожаи, экономика военного времени, нужда, отчаяние гонят мужа Маргарет из дома, и ее неизменная воля к надежде на его возвращение делается страстью, разрушающей ее саму и ее хозяйство. Во всей западной литературе я не встречал такого, как у Вордсворта, осознания того, что апокалиптическая мощь надежды, черпающей силы в благостных воспоминаниях, делается опаснее всякого отчаяния. Возможно, Лир умирает, сокрушенный безумной надеждой на то, что Корделия жива, а не здравым отчаянием, вызванным ее смертью; но Шекспира, кажется, эта неопределенность не смущала. Бедный Мальволио из «Двенадцатой ночи», павший жертвой жестокого розыгрыша, становится персонажем грубого фарса из-за силы своих нелепых надежд, эротических и социальных. Это — несовершенные подобия того, что Вордсворт взялся изобразить в «Разрушившимся доме» и в других своих вещах. Вордсворт сделал свой частный миф о памяти каноническим благодаря пугающему открытию опасностей надежды, которая способна разрушить в нас природное начало. Надежда Маргарет больше ее самой и больше большинства из нас.
Можно было бы предположить, что надежда Маргарет — это обмирщенная протестантская надежда, функция протестантской воли. Эта воля держалась на сознании достоинства отдельно взятой человеческой души и связанном с ним праве выносить собственные суждения в духовной сфере, в том числе на вере в существование внутреннего света, который позволяет каждому самостоятельно читать и толковать Библию. Я сомневаюсь, что в высокой литературе когда бы то ни было происходило обмирщение. Называть сочинение значительной литературной силы религиозным или светским — решение политическое, а не эстетическое. Маргарет трагична оттого, что ее губит лучшее в ней: надежда, память, вера, любовь. Ее протестантский дух, как и проявления протестантской воли героинями Джейн Остен, можно относить к сфере религиозного, а можно — к сфере светского, но это решение скажет больше о вас, чем о «Разрушившемся доме» и «Доводах рассудка». То, что по-настоящему существенно в случае Маргарет, — явление того же порядка, что и причина, по которой нас так трогает отношение Вордсворта к Старому камберлендскому нищему и величественное, заветное страдание старого пастуха в «Майкле», стихотворении, названном его именем.
В своей шекспировской по духу пьесе «Жители пограничья» (1795–1796), которую если и можно назвать успехом, то в лучшем случае относительным, Вордсворт, как ни странно, доверил Освальду — Яго этой драмы — несколько исключительных строк, в которых целиком излагается вордсвортовское раннее творческое кредо. В разговоре с героем, отеллоподобной жертвой своего коварства, Освальд преодолевает границы ситуации, пьесы и своего собственного мировоззрения в яковианском порыве, который Шекспир с радостью бы присвоил:
 
 
Деянье преходяще — шаг, удар,
 
Движенье мускула — туда, сюда —
 
Готово, и затем мы, растерявшись,
 
Удивлены — как преданы — собою:
 
Страданье постоянно, смутно, темно,
 
Одной природы с вечностью оно.
 
 
Шекспир, вероятно, нашел бы, что эти строки больше подходят Макбету, чем Яго, но скрытый в них нигилизм к лицу обоим этим героическим злодеям, а также Эдмунду. Вордсворт не принял бы мою ассоциацию этих строк с его изображениями страдания невинных, но поэтическая сила его раннего творчества имеет мало общего с утешением или поисками смысла в горе. «Разрушившийся дом» — потому такое душераздирающее чтение, что не рассчитано на то, чтобы утешать; сравни кульминацию рассказа о Маргарет:
 
 
Тем временем ее бедная лачуга
 
Пришла в упадок; ибо не было того, чья рука,
 
Как только начинал покусывать октябрьский морозец,
 
Заделывала каждую щель, и свежею соломой
 
Прокладывал зеленую кровлю. И так она жила
 
Всю долгую зиму, беспечная и одинокая,
 
Пока этот мороз, оттепель, дождь не попортили
 
Этот обездоленный дом; и, когда она спала, ночная сырость
 
Холодила ей грудь, и в грозовой день
 
Ветер трепал ее обветшавшее платье,
 
Даже когда она сидела у огня. Но все равно
 
Она любила это злосчастное место и ни за что на свете
 
Не ушла бы оттуда; все равно эта дорога,
 
Эта грубая скамья, одна мучительная, дорогая надежда
 
Укоренились в ее сердце. И тут, мой друг,
 
Она оставалась в болезни; и тут она умерла,
 
Последний человек, обитавший в этих разрушившихся стенах.
 
 
Как и Старый камберлендский нищий, Маргарет умирает под взглядом Природы, открытая суровым ветрам. Величие стихотворения сосредоточено в сильной реакции Вордсворта на рассказ Путника о Маргарет:
 
 
Старик замолчал: он видел, что я тронут.
 
Безотчетно встав с этой низкой скамьи,
 
Я отвернулся, ослабев, не имея сил
 
И поблагодарить его за рассказ.
 
Я стоял, и, опершись на садовую калитку,
 
Думал о страданиях этой Женщины, и это словно
 
Утешило меня, когда я с братской любовью
 
Благословил ее в бессилии скорби.