Гвардия Феникса (сборник)

– Как, и это не все?
– Нет, сир.
– Чего еще нам следует опасаться?
– Ну, сир, мы сами фениксы, и вы не только император, но еще и принц Дома. Каким будет вклад фениксов в казну?
– Нужно спросить нашего депутата, принцессу Лудин, которой я передал эти полномочия.
– Уже спрашивал, сир.
– И что она вам ответила?
– Сказала, наш Дом на грани банкротства.
– Банкротства!
– Да, это ее слова, сир.
– Но как такое может быть?
– Дело в том, сир, что Дом Феникса, а также многие его представители занялись спекуляцией...
– Спекуляцией?
– Вы же знаете, сир, что мы маленький Дом, и никто из нас, за исключением, может, баронессы Хайплейнской и графини Ноланте, не владеет крупными поместьями, поэтому по большей части мы зарабатываем...
– Джурабин, какие спекуляции?
– Прежде всего, сир, связанные с некими драконлордами... в том числе задействованы фонды, отпущенные Империей на военные операции. А также заключены договоры с атирами, которые должны были улучшить климат. Операции приостановлены в ожидании Встречи провинций, и...
Премьер-министр замолчал, потому что его величество перестал слушать, – Тортаалик откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. После продолжительной паузы император проговорил:
– Джурабин, окажите мне любезность, позовите мою целительницу.
– Хорошо, сир. У вас разболелась голова?
– Идите, Джурабин.
– Да, сир.
Джурабин поспешил за целительницей, а его величество спрятал лицо в ладонях; ставший угрожающе коричневым Орб кружил у него над головой. Целительница, которую, кстати, звали Навье – однако сейчас разговор не о ней, – вскоре появилась с чаем, настоянным на целебных травах. Она использовала его для лечения головных болей Тортаалика, начинавшихся всякий раз, когда он вникал в проблемы Империи.
Целительница немного посидела с его величеством, а затем, убедившись в том, что ему стало лучше, оставила его. Приближался час обеда, император собрался покинуть Седьмую комнату. Тортаалик открыл дверь и на пороге столкнулся с дежурным офицером, лейтенантом Императорской гвардии Батальона Красных Сапог.
  
ГЛАВА 2
 
В которой мы встретимся с нашим старым другом и узнаем о его разговорах с тремя нашими давними знакомыми
Те, кто знаком с первой историей, не удивятся, узнав, что лейтенант, о котором мы упомянули, оказался нашим старым другом Каавреном. Ему недавно исполнилось шестьсот лет – иными словами, он достиг того возраста, когда пыл юности уже растрачен, но зато ему на смену пришло спокойствие, возникающее с осознанием своего места в жизни. Для Кааврена оно было на страже у двери его величества или, точнее, у двери той комнаты, где находился император Тортаалик. Столетия, проведенные в ожидании, рапорты начальникам, планирование кампаний против разного рода врагов в конце концов истощили энергию юности.
Если в прежние времена он частенько считал необходимым сделать язвительное замечание или был слишком вспыльчив, теперь в подобных случаях он оставлял свое мнение при себе, а вспышки гнева позволял, только когда того требовали его обязанности (поскольку Кааврен был хорошим офицером, такое случалось редко). Раньше его рука тянулась к шпаге по малейшему поводу, сейчас же он лишь усмехался и качал головой. Однако, если у кого-то хватало глупости настаивать, едва ли в Империи нашелся бы более опасный противник. Рука Кааврена была сильной и быстрой, как в юности, да и глаза не потеряли зоркости, а тело – гибкости. Лишившись бьющей через край энергии, он приобрел опыт в науке и искусстве защиты.
Что же до внешности, то наш герой почти не изменился. И если бы Кааврен пятисотлетней давности встретил сегодняшнего – он подумал бы, что смотрит в зеркало. Он лишь слегка похудел, да на лбу появилось несколько морщин, неизбежная печать ответственности, – неумолимый враг всех беззаботных натур.
Однако Кааврен рад был ответственности – это было в его характере, – и в течение столетий он со своими обязанностями достойно справлялся. Он уже не видел в службе средства достижения славы. Скорее теперь она занимала Кааврена сама по себе, и его мысли о продвижении постепенно исчезали по мере того, как крепла решимость выполнять свою работу с максимальной эффективностью.
Если пятьсот лет назад его девиз звучал так: «Пусть не будет границ моему честолюбию», то сейчас Кааврен жил по принципу: «Пусть мое честолюбие дойдет до границ моих возможностей». По-иному расставленные акценты, как мы видим, говорят о серьезном изменении характера.
Именно таким был человек, с которым неожиданно столкнулся в дверях Тортаалик. За пятьсот тридцать лет император успел к нему привыкнуть. Его величество гордился тем, что мог составить правильное мнение о своих подданных. Он даже поделился своими мыслями по этому поводу с тогдашней фавориткой Эновой Риджеской в одном из немногих сохранившихся до наших дней писем: «Несмотря на то, что твердят все вокруг, я верю лорду Кэпстру. Почему? Потому что так чувствую и скорее доверюсь своим ощущениям, нежели стану слушать советников Империи». Это было написано как раз перед знаменитым скандалом «Трех повешений».
И, увидев перед собой офицера в голубом и белом цветах Дома Тиасы, в золотом форменном плаще Императорской гвардии, с лейтенантской эмблемой на груди, Тортаалик подумал, что перед ним тот, кому он может доверять. А его величество сейчас чрезвычайно нуждался в таком человеке.
– Ну, лейтенант? – начал он.
Глаза Кааврена слегка округлились – он не привык, чтобы его величество обращался к нему с чем-нибудь, кроме приказов.
– Сир? – ответил гвардеец, глядя на человека, которого Боги сделали его господином.
Еще несколько сотен лет назад Кааврен вложил бы в это слово и в выражение своего лица и готовность к сражениям, и желание рискнуть жизнью по приказу его величества. А сегодняшний Кааврен лишь отозвался на обращение императора и теперь ждал продолжения, не проявляя особого любопытства. Встретив спокойный, уверенный взгляд, его величество слегка смутился и, чтобы скрыть это, повторил:
– Ну так что?
– Сир?
– Значит, вам нечего сказать?
За прошедшие годы Кааврен превратился в солдата, не склонного к многословию, а уж если он что-то говорил, то очень старательно подбирал слова. На сей раз он ограничился пятью:
– Я к услугам вашего величества.
– А я, – продолжал император, – жду, что вы можете сказать.
– Что я могу сказать, сир?
– Именно.
– Прошу прощения вашего величества, но я не понимаю вопроса, который имел честь услышать.
– Вы делаете вид, будто не понимаете, о чем мы говорим?
Лицо Кааврена осталось совершенно невозмутимым.
– Заверяю ваше величество, не имею ни малейшего представления.
– Вы стояли у самой двери, а стены здесь такие тонкие, что я слышу, когда кто-нибудь проходит мимо; я даже слышу, как вы объясняете своим мягким голосом, который до сих пор выдает, откуда вы родом, что комната занята. Так почему же вы не знаете, о чем говорят внутри?
– Сир, быть может, это из-за того, что я научил свои уши не слышать вещей, которые их не касаются.
– У вас весьма покладистые уши.
– Вполне возможно, сир. В любом случае они благодарят ваше величество за то, что вы снизошли их заметить. – Свои последние слова Кааврен сопроводил легким поклоном.
Тортаалик издал звук, который точно воспроизвести не под силу историку, но надо думать, это было нечто среднее между фырканьем и хмыканьем. Затем он заявил:
– Значит, не знаете, о чем мы разговаривали?
– Заверяю ваше величество...
– И вы готовы повторить свои слова, стоя под Орбом?
Впервые выражение лица Кааврена изменилось – в его глазах сверкнуло что-то похожее на гнев.
– Я уже давал показания под Орбом.
– Ах вот как, – протянул император. – Вы уже подвергались этой процедуре?
– Имел такую честь, – кивнул Кааврен.