Главное управление

Вова Филинов встретил меня с распростертыми объятиями. До поры отгремевшей свадьбы наши отношения отличала дружественность с оттенком корректного глубинного безразличия, но ныне мы изрядно сблизились как в неформальности общения, так и благодаря равному нам покровительству Решетова. Кроме того, откровенное расположение ко мне Олейникова, ныне – генерал-полковника и второго человека в госбезопасности, беспрепятственно вхожего к президенту, навело Вову на естественные соображения относительно моих силовых возможностей. Соображения эти напрочь исключали как помыкание мною, так и целесообразность конфронтации. Я лишь усиливал его позиции, тем паче не пытаясь его подсидеть и не испытывая нужны в критике и в противоречиях.
Но все же заноза недоверия, рожденная из моего возрастающего влияния в высших сферах, Филинова покалывала, и настала пора ее извлечь, ухватив за скользкий неприметный кончик. Благой повод дал он мне сам.
– Решается вопрос о заместителе, – непринужденно начал он, закуривая и нервно переставляя с места на место перед собой пепельницу. – Какие мысли?
Мысли мои были просты: как я уже бесповоротно уверился, в нашей стране начальник всегда выбирает заместителя глупее себя. И кандидатуру для слепоглухонемого дублера Филинов конечно же наметил, но приличия был соблюсти обязан. Как, увы, был бы пригвожден и к согласию, вырази я намерение подрасти в должности. Должности пустой по возможностям и хлипкой в своем постоянстве. Рассчитанной на амбициозного недальновидного выскочку.
– Не ко мне. – Поджав губы, я решительно помотал головой. – Не хочу, не буду. И если интересно, вообще никуда не хочу. А уж коли вдруг станут выдергивать наверх – удерживай, не отпускай, такая просьба. В том случае, естественно, если я тебе тут нужен.
– Конечно, нужен! – загорячился он, вмиг оттаяв душой и зардевшись, как бузина. – Но тебе ведь тоже расти и расти… Ты скромностью-то не злоупотребляй, старина!
– Вот когда ты станешь заместителем министра, можешь порекомендовать меня на свое нынешнее место. Но только при этаком раскладе. – Я многозначительно поднял палец.
Он блеюще, одобрительно засмеялся. А отсмеявшись вынужденное, раболепством натуры продиктованное, поведал последние новости: дружище Сливкин окопался в мэрии в числе ответственных лиц, ведающих туманными вопросами безопасности. Помогла давняя и дальновидная его спевка с главой ГУВД. Иосифович перебрался в Совет Федераций на место Решетова. Этакая рокировочка без перспектив, однако – с сохранением чиновной формы лица. Впрочем, Филинов не исключал его возможности омандатиться лоббистом от мелкого округа, пополнив ряды проституирующего контингента Государственной думы. Правой рукой Решетова вновь стал Соколов, получивший должность советника. Я попытался представить судьбу некогда гробивших его по заказу сверху оперов, и мне невольно припомнились мои беженцы в Эмиратах. Туда, ребята, туда, или – хотя бы в упомянутую моей мамой неведомую Сызрань… Воистину – не бей лежачего, он может встать.
О делах подведомственных мне отделов Филинов даже не заикнулся, нарочито давая понять о всемерном доверии к моему руководству отписанной мне епархией, куда я и последовал для раздачи похвал, выговоров и всяческих мелких разбирательств.
Забот, как всегда, обнаружилось с избытком. Судебные тяжбы, склоки с прокуратурой, кляузы адвокатов, провалы агентов, включавшие их физическое устранение бандитами, – что поделать, судьба барабанщиков… Разбитая оперативная машина, врезавшаяся в патрульную городскую, утрата по пьянке пистолета и служебного удостоверения… Настоятельная просьба одного из важных для нас стукачей, грешившего продажей героина, приструнить ментов по месту жительства, навязывающих ему для реализации собственный конфискованный товар… Наконец, нестыковка в бухгалтерии по девятой статье оперативных расходов, ибо на контрольную закупку оружия давались рубли, а преступники непременно требовали доллары, операм пришлось идти в обменный пункт, но на следующий день курс американской валюты катастрофически упал, и теперь ребятам на полном серьезе вменяли обвинение в умышленной растрате. Заместитель начальника отдела заказных убийств, вечерком вышедший с помойным ведром во двор, столь усердно вытряхивал прилипшие к его стенкам картофельные очистки, что выронил в бак из нагрудного кармана куртки свой сотовый телефон. Невелика потеря, но утром в баке обнаружили труп какого-то коммерсанта, и теперь подозреваемый ходил по инстанциям, бия себя в грудь и изрыгая запальчивые клятвы под задумчивыми взорами прокурорских следаков.
Н-да-с. Милые, привычные пустяки нашей нелегкой службы.
И еще. Вчера случился юбилей Есина и сопутствующий ему банкет с широким кругом приглашенных. Банкет удался, порожнюю посуду выносили мешками, но двух оперов застукали в генеральском сортире первого зама, располагавшегося возле приемной и оставшегося незамкнутым на ключ, со спущенными брюками, в момент якобы непотребного соития. Велось служебное расследование. Хорошо, опера относились к «колбасникам» и на мой коллектив не упало нечистой тени.
Нововведениями Филинова, грешившего, к удивлению моему, склонностью к метафизике, явились распоряжения о принятии в штат конторы астролога и психолога, оформленных на гражданские вспомогательные должности делопроизводителей. Психологу вменилось в обязанность составить справки по сотрудникам, определяющие их подлинное нутро и пристрастия, а астролог ваял гороскопы, касающиеся оперативных мероприятий, их успешности и надлежащего соответствия ситуации с вовлеченными в нее персонажами.
У данной новации нашлось немало приверженцев, но всколыхнулось управление собственной безопасности, расценившее посвящение гражданского оккультиста в секреты нашей кухни как угрозу вероятного шпионажа.
Выслушав предостережения особистов, Филинов распорядился вести работу с астрологом под их надзором, не отягощая его осведомленность откровенными деталями. Затем, будто бы заразившись флюидами бдительности, повелел уволить конторского парикмахера, заподозрив в нем не то доносчика Сливкина, не то информатора госбезопасности. Парикмахер и в самом деле задавал много излишних вопросов в процессе облагораживания наших офицерских незатейливых стрижек, что и меня подвигало на некоторые неясные подозрения в отношении его витиеватой персоны.
Отделу кадров был спущен приказ об изъятии всех внештатных удостоверений, выданных прошлым руководством своим полезным людишкам: коммерсантам на доверии, журналистам из сочувствующих, отставникам с заслугами. В кадры потянулась очередь с улицы. Принявшим повторную присягу в верности и в материальной полезности документики снисходительно возвращались. Исключением являлись постоянно отирающиеся в конторе директор фонда Абрикосов, удержавшийся, отрезав всех конкурентов, на своей вольной должности, и – поставлявший свинину в столовку мусульманин из Баку, бывший тамошний «колбасник». Эти прихлебатели были «внештатниками в законе», прибегая в контору на поклон к новому начальству без промедлений, как старые боевые кони на звук полковой трубы и зная, ради чего прогибать хребты в кабинетах полицейских динозавров.
На следующий день я был вызван в министерские выси к вступившему в должность Соколову.
Принял он меня дружелюбно, но в гриме надменной начальственной покровительности, с лицом сановным, ответственным, строгим.
– У шефа есть к тебе предложение, – начал, не вдаваясь преамбулы. – Перейдешь в его аппарат. Я – советник, ты – помощник. Через месяц – генерал.
Что-то подобное я и предполагал, отправляясь на это рандеву.
В колени повалились бы сейчас Соколову орды милицейских полканов, окажись на моем месте да заслышав столь милое их сердцам и карьерным душам приглашение к облачению в штаны с лампасами и в высокую баранью папаху – наряд, согласно эстетике моих представлений, не иначе как клоунский, под комплекс неполноценности скроенный. Но и меня золото генеральских погон ворожило, и щекотала заманчивость возвышения над толпой, как взлет на чертовом колесе, и выигрыш новой, непомерно высокой ставки в рискованной моей игре. Но где-то внутри шептал рассудительный, мудрый голос: