The Price (ЛП)

Он смеется.
— Я по несколько дней прокручивал у себя в голове каждый наш дурацкий разговор. Я выбирал одежду, которая понравилась бы тебе, даже если не думал, что увижу тебя в этот день. Как… серьезно. Помнишь, однажды ты сказал, что у меня классная рубашка, и все рубашки в моем гардеробе вдруг стали фланелевыми?
Последние три месяца он почти не носит фланелевые рубашки.
Стайлз продолжает говорить прохладным бесцветным голосом.
— И у меня были все эти фантазии о тебе… И я говорю не только о фантазиях типа «18+». Я думал о том, как… каково это — держать тебя за руку. И как я мог бы убедить тебя позволить мне держать тебя за руку. И… каким бы ты был Угрюмым Волком по утрам, хмурясь и щурясь от солнечного света. Но я всегда представлял тебя жаворонком. Как ты просыпаешься рано утром, чтобы потренироваться, приготовить для меня самый потрясающий омлет и ждать, когда же я наконец вытащу свою задницу из постели. Потому что я уверен, что ты любишь готовить. Я имею в виду, твой лофт практически пуст, но у тебя есть подставка со специями, ведь так? Или… Боже, я даже задумывался над тем, захотел бы ты когда-нибудь детей, или после пожара ты слишком напуган, чтобы хотеть когда-нибудь завести семью.
Дерек вздрагивает, а Стайлз потирает лоб. Остальные стоят вокруг них, как вкопанные, будто можно исчезнуть, просто достаточно долго оставаясь неподвижными. Или, возможно, они чувствуют себя, как и Дерек: слишком ошеломленными, слишком потрясенными, чтобы шевельнуться.
Стайлз, похоже, снова смущается. Кажется, это единственное чувство, на которое он способен, когда дело касается Дерека. Возможно, так оно и есть.
— Мне очень жаль, я просто… — он снова смеется, и эти звуки прорезают воздух, как острые когти. — Ты можешь себе это вообразить? Ты хоть представляешь, каково это — быть настолько влюбленным в кого-то и осознавать, что он никогда не почувствует того же к тебе?
Он не должен ничего говорить. Он не может ничего сказать. Но именно его молчание и привело к этой ситуации.
Голос Дерека звучит хрипло и сломленно:
— …Сейчас — да, представляю.
Комментарий к Глава 2.1
*Курица в кунжуте — нежное куриное филе в кляре, политое кисло-сладким соусом, а сверху — жареные кунжутные семечки — одно из блюд китайской кухни.
========== Глава 2.2 ==========
Дерек бежит из лофта. Ему плевать, если это делает его в глазах друзей трусом. И он не возвращается, пока не слышит, что там пусто, а потом пять дней никого не впускает.
Каждый член стаи приезжает по меньшей мере один раз. Лидия сначала полна сочувствия, но быстро переходит к угрозам и начинает штурмовать дверь, стуча своими туфлями за четыреста долларов, каблуки которых — Дерек уверен — просто созданы для того, чтобы вдалбливаться прямо в его мозг — ничтожная плата за то, что он запер дверь и не впускает её.
Кира оставляет продукты прямо под его дверью вместе с коробками домашнего печенья и контейнерами с супом, словно он заболел гриппом, а не всего лишь умирает внутри. Малия доказывает, что выросла одна в лесу, сначала глубоко сопереживая, а потом поэтично разглагольствуя о том, какой Стайлз отличный парень и что Дерек не должен на него злиться.
Скотт не беспокоит разговорами, а просто садится спиной к двери, позволяя Дереку опуститься на пол с другой стороны. Они находят временное облегчение в сердцебиении друг друга, молча скорбя над тем, насколько были невнимательны и как много было принесено в жертву, а они оба ничего не заметили.
Стая там ради Дерека, но он не может заставить себя встретиться с ними лицом к лицу. Он подвёл Стайлза. Он подвел себя. И, судя по всему, любить его столь невыносимо, что Стайлз принял решение отказаться от своих чувств вместо того, чтобы просто поговорить о них с Дереком.
И как, черт возьми, после этого он должен смотреть всем в глаза?
***
— Впусти меня. Серьезно, Дерек, иначе я буду ночевать под этой дверью. И ты знаешь, что я это сделаю.
Дверь распахивается как раз в тот момент, когда Стайлз собирается к ней прислониться. Он вваливается в лофт прямо мимо Дерека, не успевая удержать равновесие. У него нет и секунды, чтоб насладиться маленькой победой, потому что Дерек тут же прожигает его свирепым взглядом.
— Почему? — в его тоне нет ничего, кроме горечи.
И всё это из-за Стайлза. Он погрузил его в это.
Он устало вздыхает.
— Существует море вариантов, как ты мог бы продолжить этот вопрос, Дерек.
— Почему ты стал бы ждать там? Почему ты здесь? — слова Дерека жёсткие и возмущенные, а поза закрыта.
Стайлз запускает руку в волосы.
— Давай не будем, окей? Я всё-таки беспокоюсь.
Дерек скептически вскидывает брови. Ты беспокоишься?
Конечно, это так.
— Ты по-прежнему часть стаи.
Стайлз подбирает слова тщательно, думая, что они могут помочь, думая, что они разрядят атмосферу. Стая — всё для Дерека. Но как только Стайлз произносит их вслух, он понимает, насколько это звучит как «давай будем просто друзьями».
Дерек хмурит брови, и Стайлз почти ощущает отголоски своего чувства, память о нём. Он помнит, как любил возмущенные выражения лица Дерека, которые он пытался вызвать шутками или насмешками. У него даже был воображаемый каталог этих самых выражений от «я пытаюсь выглядеть угрюмым, скрывая, как сильно ты меня смешишь» до «я на грани звериной ярости — держись от меня подальше». Помнит, как восхищался этими густыми бровями, которые могли бы выразить любую эмоцию лишь изгибом или подергиванием. Тогда лицо Дерека было для него шедевром.
А теперь… ну, не то, чтобы сейчас он ослеп. Дерек — привлекательный парень. Но это все столь отдаленно, столь абстрактно.
Это так странно — смотреть на того, кто был для тебя всем, и просто ничего не чувствовать.
— Я люблю готовить, — вдруг говорит Дерек, будто он ждал все пять дней, чтобы сказать это, и Стайлз ощущает, как атмосфера немного разряжается.
Он ухмыляется.
— Так и знал.
Но Дерек уставился в пол, и Стайлз не знает, куда себя деть. Это должно было быть легче для него, ведь он — незаинтересованная сторона. Но, так или иначе, это заставляет чувствовать себя неуверенно. Роботом. Как, черт возьми, у него может выйти путный душевный разговор, если его душа просто не лежит к этому?
— …Почему ты никогда не рассказывал мне?
Так-то лучше. Вопросы, с ними он может справиться. Особенно с такими очевидными.
— Да ладно. Ты был Дереком. Ты был для меня прекрасной, давней и неосуществимой фантазией, чувак. Да ты едва терпел меня, и у тебя были девушки… Я знаю, прости, но это так. Каковы были шансы, что ты когда-нибудь хоть немного заинтересуешься надоедливым подростком, который тебе даже едва нравился? В смысле, я лучше всех могу справиться с мучительным унижением, но — ты, отвергающий меня? Это бы меня уничтожило.
Дерек поджимает губы и теперь смотрит на Стайлза с какой-то горечью и чем-то, напоминающим отвращение к самому себе. Стайлз потирает шею, чувствуя себя неловко.
— Но, даже зная все это, я по-прежнему всё время хотел быть рядом с тобой. Я не мог серьезно думать о том, чтобы быть с кем-то другим, потому что ты всегда был рядом.
— В прошедшем времени.
Стайлз замолкает, прекращая болтовню.
— Что?
— Ты всё время говоришь обо мне в прошедшем времени.
— Ну… Я думаю, ты вроде как в прошлом для меня, чувак, — он морщится от собственных слов, понимая, что они выходят жестокими и бесчувственными, и он не имеет в виду именно это.
Дерек пытается сохранить непроницаемое лицо, но эмоций так много, что их не сдержать. Он сжимает челюсть, а в глазах отражаются боль и потеря. И предательство.
Для этого у Стайлза тоже был воображаемый каталог: гамма яростных выражений лица Дерека от «давай, шути уже и оставь меня в покое» до «мне безумно нужны шестичасовые обнимашки, но, скорее всего, я убью любого, кто попробует это сделать».
Глаза Дерека не выглядели такими уязвимыми с тех пор, как умер Бойд. И Стайлзу не всё равно, даже если он уже не любит. Дерек все ещё часть стаи.