Тридцать один

 – Серебряная пыльца, – деловито изрёк голем. – Мы же видели такое во время охоты на левиафана. Фея должна подуть…
 – Она дула! – заорал Оливье. – Чуть наружности не выплюнула!
 – Не помогло? – пискнул я.
 – Примёрз к трону, гамадрил! Как? Меня не было десять минут!
 – Не я. Фея испугалась, голем стукнул в кувшин, посыпалась серебряная пыльца. Успокоилась и перестала, – залепетал я.
 Оливье вытаращился так, словно я объявил, что командую поглотителями магии.
 – Ты же стрескал меня и не подавился, ненасытный оборотень! – отчаянно крикнул он. – Не пройдет и двух дней, как все тридцать миров заголосят, что я отравил своего лучшего клиента!
 Дядя сел на пол, свесив ноги в дыру, и закрыл лицо руками.
 – Репертуарный театр меркнет! Какая живость языка и страсти! Я покорён! Прошу прощения, с моей стороны не вежливо встревать не представившись. Меня зовут Мровкуб Тридцать Первый, бывший архивариус Магистрата.
 Он попытался поклониться, но ударился об стену, за которую держался.
 – Что такое магистрат? – пробормотал я.
 – Очень приятно, господин бывший архивариус Мровкуб Тридцать Первый, – отозвался голем. – Мои спутники не богаты хорошими манерами. Если позволите, я, Евлампий, исполнитель третьей категории канцелярии исполнения приговоров высшего суда Тринадцатого Тёмного Объединенного мира.
 – Ты самый маленький голем, которого мне приходилось встречать. Как говорит воевода Трутанхеймских великанов: «Наступил, не оглядывайся, а гордо иди дальше».
 – Хоть я и не понял ваших слов, господин бывший архивариус, рад что вы обратили на меня внимания. Я имею несчастье быть прикованным к цепи оборотня, – подобострастно забормотал голем.
 – Как говорил Властелин: «Как всё интересно и смешанно в реальном мире». Я тоже отвык от всего настоящего. Только недавно покинул стены архива магистрата.
 – Прискорбно слышать…
 – Заткнитесь оба! От ваших светских бесед тошнит! – заорал Оливье.
 – Вынужден представить и этого господина, – со вздохом сообщил Евлампий. – Известен в тридцати мирах, как браконьер, пьяница и нарушитель общественного спокойствия…
 Дядя зарычал.
 – Но прежде всего, – поправился голем, – знаменит кулинарным мастерством. Мастер Оливье, и его ученик…
 – Проклятый вредитель! – отчаянно взвыл дядя.
 – Как говорит главный палач Таньшана: «Ужасно, что вы попали в столь щепетильную ситуацию», – не обратив внимания ни на тон, ни на оскорбления, уважительно произнёс архивариус. – Жаль, что ученик подставил учителя…
 – И вышел сухим из воды! – выкрикнул дядя, и добавил чуть слышно. – Мы будто поменялись местами.
 – Как говорит хранитель прошлого: «Будущее не для нас!». Если попал на каменную террасу, так летучие обезьяны, не без иронии, называют нашу тюрьму – прощайся с жизнью. Из этих камер не выбраться. Путь один, вниз.
 – Мы умрём? – задрожал я.
 – Если бы драконий насморк умел говорить, то этот магический вирус обязательно сказал бы: «Всех ждет смерть!» – заметил архивариус.
 Оливье заскрежетал зубами.
 – Когда вы все заткнётесь? – и сильнее сдавил лицо руками.
 – Господин бывший архивариус, почему вы так убежденно говорите о смерти? – полюбопытствовал Евлампий.
 – Я в камере двадцать пять дней. Местная природа богата влагой, поэтому я ещё не умер от жажды. Все остальные уже погибли. Скоро моя очередь.
 – Прошу, господин бывший архивариус, объясните, – взмолился голем, и я закивал головой.
 – Как говорит распорядитель виктатлона: «Чтобы было понятно, я расскажу, как тут всё устроено». Тюрьма пропитана колдовством, поверьте я разбираюсь. Над нами чары отнятия веса, поэтому те, кого сбрасывают с парапета – не разбиваются. Под нами заклятье утяжеления. Так что «бах и бух»...
 Мровкуб Тридцать Первый прочистил горло.
 – Простите! Как говорит императорский дегустатор: «Рот устал!»
 – Ну и заткнулся бы, – проворчал Оливье.
 – Заключенных не кормят и не поют, – как ни в чем не бывало, продолжил архивариус. – Утром проход в полу расширяется. За двадцать пять дней у меня остался пятачок в углу. Так что разумно вам разойтись по разным камерам, иначе проход расширится слишком быстро.
 Я озабоченно покосился на дядю. Он задумчиво сидел над провалом, и чхать хотел на слова архивариуса.
 – Спасибо, – искренне сказал я Мровкубу.
 – От крысиного хвоста больше толку, чем от твоего спасибо, крысёныш, – взревел Оливье.
 – Позвольте с вами не согласиться…
 – Не позволю! – заорал дядя. – Никогда не говорил спасибо тому, кто обещал, что я сдохну!
 – Как сообщил судье разрушитель одного из летающих городов: «Вы слишком прямолинейно и узко мыслите», – ответил архивариус.
 – Так подыхайте со своими широкими взглядами. А я поплыву с попутным ветром! – надменно бросил Оливье и, зыркнув на меня, подтянулся и перелез в свой каменный мешок.
 – Грубо, но точно! Как говорила одна фея, усаживаясь на кактус в поисках нектара: «Надо верить в лучшее!» – заявил архивариус. – Не надейся я на спасение, давно бы разомкнул руки и бросился в пропасть.
 Подумаешь, надежда. Вот когда Оливье перебрался в другую камеру, дыра в полу уменьшилась до первоначальных размеров. Это успокаивало! Я даже сполз по стене и сел на холодный камень.
 – А как спать? – спросил я.
 – Неудобно, юноша, – печально отозвался архивариус. – Как бы говорил выброшенный на сушу кракен: «Не знаешь куда щупальцы деть».
 – Кара! – глядя на меня пригрозил голем. – Не хотел спасать фею, и вот…
 – Ей ничего не угрожало! – перебил я. – Спасай я её, нас бы ещё раньше посадили!
 – Недавно я защищал тебя перед учителем. Убеждал его, что поступок значимее, чем намерение. Теперь, понимаю, что не прав, – гордо заявил Евлампий. – Да. Я умею признавать ошибки. Намерения должны быть приравнены к поступкам.
 – Архивариус, вы не знаете, как уничтожить голема? – заскрежетал зубами я.
 – Уничтожить то, что и так не живое, нельзя. Уничтожить, буквально означает превратить в ничто, ни-что-же. А превратить в ничто камень? Извольте! Как говорит хозяин ресторана Единорог: «Бессмысленно, как спаивать пьяницу!».