Тридцать один

 Одного слушателя дяде хватает.
 Боцман собрал обезьян, и они взмыли вверх, взмахнув на прощание руками. Я щурясь смотрел в темнеющее небо, пока их силуэты не растворились в вышине.
 – А потом снова слой телятины с соусом из измельченных кедровых орехов, поджаренных на оливковом масле и снова слой зелени, – рассказывал Оливье.
 Людмила смотрела ему в глаза, но уже подперев голову руками.
 – Еще немного, и она уснет, – сообщил Евлампий очевидное.
 – Этот слой мажешь особенно густо, потому что на него укладывается тонкое тесто и гнёт.
 Фея клевала носом, и я решил – пора. Встав, я взял дядину миску, по которой он скрёб ложкой.
 – Добавки? – предложил я.
 – Лей, – согласился он, закивав головой.
 Я отошёл к котлу, заодно наполнив и свою тарелку.
 – Гнёт должен быть тяжелым, чтобы пропитались все слои. Если хоть один не пропитается, Пир на весь мир будет испорчен, – расстроенно заметил Оливье.
 Вернувшись к столу, я поставил миску. Сел рядом и примостил свою тарелку. Фея спала, склонив голову на руки. Сопела и в такт вдоху за спиной дрожали прозрачные крылышки.
 Оливье всё рассказывал про Пир на весь мир, пока я не сказал:
 – Учитель, она спит.
 – Да? – удивился дядя, склонившись над миской и, отпив Мечты пирата, пробормотал. – Устала, бедняжка.
 – Конечно, ей столько пришлось пережить, – скрепя сердцем, поддакнул я.
 – Точно, – согласился он и отпил ещё супа.
 – Учитель? – начал я.
 Слова не хотели подбираться, а тем более складываться в разумные предложения.
 – Мне очень жаль, – подсказал голем.
 Я махнул на него рукой.
 Оливье оторвался от тарелки и посмотрел на меня мутным взглядом.
 – Я, правда, хочу быть вашим учеником, – проговорил я. – Понял сегодня, когда морковь резал. Мне стыдно, что я хотел символ свободы украсть.
 – Ничего, – мягко вымолвил дядя. – Я утоплю тебя при переходе в Изумрудный остров, всегда хотел посмотреть, как это выглядит.
 – Пожалуйста, не надо, – попросил я.
 – Да перестань, – отмахнулся дядя. – Я соображаю. Вы хотите свободы, все её хотят, даже маленькие рачки на дне океана, но за всё надо платить. А за свободу всегда приходится расплачиваться жизнью.
 – Но вы не можете своего крестника утопить! – убежденно произнёс я.
 Оливье вперился в меня водянистыми глазами.
 – Конечно, могу.
 – Но вы мой крестный отец? – привёл я последний довод.
 – Конечно, – согласился он. – Я крестил всеми стихиями тебя, твоего отца и деда. Я крестил вообще всех твоих родственников, в каком-то смысле, и что? Я не могу их убить? Не говори глупостей. От вас не убудет!
 – Вы крестный моего отца? – удивился я.
 – Да. Традиция такая, – подтвердил Оливье. – Твой прадед, если можно его так назвать, – он усмехнулся, но поперхнувшись закатил глаз, – а по-другому я не могу, – ещё сильнее понизил голос. – Заклятье дюже сильное, как только подумаю, чтобы правду сказать, так кашлять начинаю, хоть помирай. Так что твой родственник, – он сделал особое ударение на «родственнике», – помог мне выбраться из междумирья. Я пообещал крестить его… его… его потомков.
 – Прадед пятьдесят лет назад умер, – поразился я.
 – Да, я стар, – печально затянул дядя. – Но это не значит, что я не могу выкинуть тебя за борт. Ты покусился на моё имущество.
 – Для общего блага, – заканючил я. – Мы единственные, кто может с поглотителями справиться.
 – Я стар, – занудно повторил дядя и отхлебнул из миски.
 – Кроме нас, их некому остановить, – не сдавался я. – В ошейниках мы ничего не можем сделать!
 – Поглотители ужасны! – невпопад сказал Оливье. – Я знаю.
 – Да, да! – закричал я. – Они вторжение готовят!
 – Только оборотни не лучше. Вы вообще одинаковые.
 – Они на тридцать миров нападут!
 – Набросятся, – легко согласился дядя. – Но это не значит, что я не могу тебя утопить.
 Я вздохнул.
 – От артефакта зависит судьба тридцати миров! – не выдержал до сих пор молчавший Евлампий.
 – Это не значит, что я не могу тебя утопить! – сказал Оливье и погрозил голему пальцем.
 – Можете, учитель! Вы что угодно можете!
 – Почти, – кивнул он.
 – Так вы не будете меня за борт выбрасывать?
 – Буду, – снова кивнул дядя.
 – Но почему?
 Я вскочил из-за стола.
 – Ты должен быть наказан, – серьёзно произнес Оливье.
 – Но ведь я еще ничего не сделал! – закричал я.
 – Ты собирался, – парировал он. – А намерение подчас важнее поступка.
 – Намерение не может быть важнее, – сразу же влез голем. – Ведь намерение предшествует действию. Намерение — это проявление физического желания. А поступок действие…
 – Заткнись! – закричали мы с дядей в один голос.
 Евлампий замолчал, а мы с Оливье посмотрели друг на друга и засмеялись. Он отвалился на стуле и, покачиваясь, хохотал до слёз.
 Фея забормотала во сне, но не проснулась.
 – Я тебя утоплю, – ласково пообещал дядя, отсмеявшись.
 – Меня уже вместо вас наказали, – напомнил я. – Думаю, можно меня пока не топить. Я же символ свободы не трогал!
 Оливье усмехнулся и закрутил черный ус.
 – Ты бы и не смог, даже если бы захотел! – с усмешкой заметил он.
 – Тогда состава преступления нет, – серьезно изрёк голем.
 – Ты считаешь? – задумчиво протянул дядя.
 – Определенно. Если обвиняемый, ни при каких обстоятельствах, не мог совершить то, в чем его…
 Я демонстративно закрыл уши. И когда магический мешок камней перестанет всех поучать?
 Дядя тоже не слушал голема. Он уставился на меня, решая, как поступить. Пошевелил губами, кивнул самому себе и спросил: