Колдовская страсть

— Ведь после того, что было вчера вечером в больнице, я и думать о тебе боялась. Мне в голову не могло прийти, что ты пришлешь мне цветы!
Взгляд Роберта ласкал ее, вызывая теплый румянец на ее щеках.
— Я не хотел уезжать от тебя вчера вечером, но я должен был поговорить с Памелой прежде, чем приду к тебе. Как ты и говорила, я не был свободен, и мне нужно было вернуть себе свободу. Очень нужно.
Джулия слегка отстранилась.
— Как… как ты думаешь, может, Майкл объявил тебя опекуном Эммы потому, что надеялся, что так все и получится? — прошептала она.
Роберт нахмурился:
— Может быть. Думаю, это весьма вероятно. Он знал, что, не имея на то серьезных причин, ты не встретилась бы со мной, а он хотел быть уверенным, что о тебе позаботятся.
— Но не мог же он знать, что мы… что я…
— Не мог? — Роберт покачал головой. — Когда он приезжал в Англию с Эммой, тогда еще совсем малышкой, он, должно быть, заметил мой повышенный интерес к тебе, к твоей жизни там.
Джулия позволила ему крепче прижать ее.
— Роберт, — сказала она. — Я так счастлива.
В залитой светом ламп гостиной воцарилось долгое молчание, но затем Роберт решительно отстранил ее о себя.
— Мне нужно идти, — сказал он глухо. — А то я обще не уйду.
Джулия уверенным жестом расстегнула его пиджак и прижалась к его теплому телу, прикрытому одной шелковой рубашкой.
— Ты можешь занять пустующую спальню Сандры Лоусон, — сказала она, но Роберт покачал головой.
— Мне почему-то кажется, что так не пойдет, — твердо сказал он. — Джулия, я обожаю тебя, но я должен вести себя разумно. Теперь, когда я знаю, что мы поженимся, я могу подождать.
Джулия не мешала ему застегивать пиджак и улыбалась.
— Хорошо. Когда мы увидимся?
— Утром я приеду и мы поедем в больницу к Эмме и скажем ей, — пробормотал он. — Думаешь, она будет возражать?
Джулия покачала головой:
— Она обожает тебя, ты же знаешь.
— Когда-нибудь, когда она будет достаточно взрослая, чтобы все понять, мы скажем ей правду, — сказал Роберт и, наклонившись, поцеловал Джулию в щеку. — И она все поймет, — мягко добавил он, — потому что она вся в тебя.