Туве Янссон: Работай и люби

Ева Коникова, фотопортрет
Всего за тридцать лет Туве написала Еве порядка сотни писем. В своей переписке молодые женщины делились друг с другом своими надеждами и страхами, рассуждали о жизни, о работе и любви – словом, вели обычные для молодежи разговоры о главных вопросах бытия. Во время войны доставка почты была затруднена и часть писем пропала. Свирепствовала военная цензура: отдельные строчки писем густо замазаны чернилами, а на месте некоторых предложений красуются аккуратные отверстия. Поскольку ответы не всегда доходили до адресата, да и ждать их подчас было бессмысленно, письма больше напоминают записи в дневниках, нежели диалог двух женщин. Туве писала Еве, что в своих посланиях она в первую очередь хочет разобраться с собственными мыслями. Эти письма – как приветы из прошлого, в них словно зафиксированы ценности и недостатки того времени и ужасы войны. В них мы читаем рассказы о будничной жизни, заботах о хлебе насущном, о том, как любимые, братья и друзья выжили в сражениях. Писать о том, что было, так или иначе, связано с войной, было практически невозможно из-за существовавшей тогда цензуры.
Вполне ожидаемо, что в письмах многое связано с возрастом и жизненным периодом автора. Это был момент, когда Туве начинала свою настоящую самостоятельную жизнь, когда нужно было овладевать профессией и задумываться над выбором, поскольку тогда еще было время, чтобы понять, что же ей нужно от жизни. Строки писем становятся теми мазками, из которых в итоге складывается картина взросления молодой женщины. Письма рассказывают о начале ее художественной карьеры и связанных с ней надеждах, о разочаровании и борьбе.
Туве раскрывала перед подругой снедавший ее трудно определяемый страх: ее мучили вопросы, сможет ли она когда-нибудь полюбить, будет ли любить достаточно сильно и сумеет ли своим искусством дать что-то людям. Задавалась автор и вопросом, будет ли она сама когда-нибудь счастлива. Но прежде всего Туве хотела определить, что является самым важным в жизни и в искусстве. Время от времени ее мысли, как и мысли любой молодой девушки, были заняты размышлениями о сложности любви и выбора партнера. В ее настроении постоянно сменяли друг друга эйфория и отчаяние, восторг и уныние. Она переживала эти американские горки юности, несмотря на окружавшую ее войну.
Часто депрессия охватывала все ее существо и грозила уничтожить все деятельные порывы; в такие минуты даже искусство не приносило утешения. «Ева, самое важное стало бессмысленным! Они сделали мир иным, нет, это мы дали миру стать другим, и теперь здесь не найти места. Живопись никогда не давалась легко, но теперь она не приносит радости, и это все из-за войны», – писала Туве подруге.
Война пробуждала эмоции, в которых прослеживалось глубокое чувство беспомощности и время от времени – желание все бросить. Советско-финская война продолжалась уже полгода, когда Туве написала: «Повсюду война, весь мир воюет… Иногда мне кажется, что вся переполнившая нашу страну тревога лежит на мне и грозит разорвать меня на куски. Никогда еще к состраданию не было примешано столько горечи, к любви – ненависти, а к жажде жизни, к желанию жить достойно и правильно, несмотря ни на что, – отчаянного желания уползти в укрытие и забыть обо всем».
Горе было повсюду, оно вплотную подобралось и к Туве. Друзья семьи Янссон, Коллины и Кавены, потеряли на войне сыновей, погиб и сын семьи Нелимаркка, тоже художник. Любимый учитель и друг Ялмар Хагельштам пал на фронте еще в 1941 году, как и Нюрки, брат товарища Туве по учебе Тапио Тапиоваары. Война унесла жизни и многих других друзей, знакомых, родственников. Эти потери создавали атмосферу страха, в которой приходилось существовать и которая была невыносима особенно тогда, когда слишком долго не приходили письма от брата или любимого. В такие периоды в душе пробуждался страх перед самым худшим, и молчание сковывало всех: «Дом – словно беззвучный колодец, каждый замкнулся в своих мыслях».
В тяжелые времена особое значение придавалось всему доброму и мирному. Туве писала о прошедшем чудесном Рождестве, которое так отличалось от царившего вокруг страха и уныния, и говорила, что в военное время можно было бы праздновать Рождество не один раз в году, а несколько.
Страшные впечатления от военных действий Туве описывала очень сдержанно, например лишь одной фразой «русские сейчас буйствуют». О консервировании продуктов она рассказывала и то больше. В письмах Туве постоянно звучит тревога о пропитании. Весной и летом делали всевозможные запасы на зиму. Вся семья собирала ягоды и грибы, различные травы и листья, на садовом участке выращивали овощи и фрукты, закупали муку и консервировали рыбу. Экономка Импи, ведущая хозяйство Янссонов, собирала для семьи клевер, листья малины и «все что угодно – мы превратились в травоядных, если иногда перепадает кусок мяса, то после него чувствуешь себя странно, диким, словно Тарзан».
Между тем в противовес горю и царящей вокруг серости в городе устраивались вечеринки, на которых веселье шло по принципу «после нас хоть потоп». Несмотря на войну, люди хотели танцевать, а танцы Туве любила. Окна наглухо занавешивались шторами, заводили пластинки и танцевали до упаду, что вообще-то было под запретом в военное время, но именно тогда, втайне от остальных, люди танцевали, пили и болтали больше, чем следовало. И все речи заканчивались фразой: «Только бы закончилась война». Если иногда кто-то был способен веселиться по-настоящему, то испытывал чувство вины. Порой постоянные усталость и страх превращались в самое яростное веселье, как это случилось на вечеринке в честь Первого мая, проходившей у Эсси и Бена Ренваллов. Люди безудержно пили, танцевали, как сумасшедшие, ссорились и хохотали. Туве описывала это веселье как безнадежное. Вероятно, именно постоянная тревога и алкоголь обостряли чувства до того, что они в конце концов вырывались из-под контроля. В мастерской Туве народ тоже частенько собирался на полуночные посиделки, как когда-то давно художники приходили на пирушки у Фаффана.
«Продолжение вечера», известна также как «День похмелья», 1941, масло
Эти или подобные посиделки Туве изобразила на картине «Продолжение вечера», написанной в 1941 году. Картина известна также под названием «День похмелья». На ней изображена молодая пара в подвенечных нарядах, танцующая в мастерской. Свадебный букет небрежно брошен на пол, на столе громоздятся пустые бутылки и стаканы, за столом сидит целующаяся парочка. За происходящим наблюдает одинокий мужчина. Люди, изображенные на картине, безлики, а в качестве интерьера типичный для художницы реквизит: виолончель, венские стулья и бумага. Туве запечатлела не слишком веселый праздник и даже назвала картину «День похмелья». Она писала, что было хорошо встретиться с людьми, «но я лучше бы отвернулась к стене и никого не видела. Лучше бы я вообще не жила, пока продолжается война».
Самые незначительные бытовые впечатления и те были залиты темной краской войны. Туве писала, как она дни напролет проводит в подворье Русской церкви в Хельсинки (так называли тогда в народе Успенский кафедральный собор), погруженная в живопись. Ей тяжело было писать на воздухе, иногда дело чуть ли не доходило до приступов паники. Открывающийся с церковного двора вид на город захватывал и вдохновлял своими заводскими трубами и крошечными деревянными домиками. Это было спокойное, тихое место, где одиночество художницы нарушали только одетые в черное люди, спешащие на богослужение. В тиши было хорошо рисовать. «Маленькая русская старушка подошла посмотреть, чем я занята, и начала что-то бурно объяснять на своем языке. Я лишь смотрела на нее, и ее улыбка умерла, она поспешила прочь, извиняясь. «harasoo», – сказала я, и она снова улыбнулась. Я не могу ненавидеть…»