Испанец (СИ)

Марина молчала, лишь отрицательно качая головой; она думала, что с Игорем у нее было что-то вроде любви с первого взгляда. Они просто увидели друг друга в праздничной танцующей толпе и просто подошли друг к другу. Без объяснений, без стеснения и без лишних вопросов.
Теперь же… рядом с этим мужчиной, Марина вдруг ощутила себя так, словно не было многолетней борьбы с «Полозковой» - уродливым чудовищем, взлелеянным ее матерью. Все то, что мешало ей жить,  общаться с людьми, вдруг ожило, выбралось из самого дальнего, самого темного уголка ее души и завладело всем ее существом. Марина чувствовала, что не может и слова произнести и просто молча краснела, потупив взор. Не может поднять глаз, чтобы прямо глянуть в красивое лицо; не смеет и слова произнести,  потому что горло ее перехвачено спазмом, и вместо слов наверняка будет какое-то жалкое мяукание.
«Да что со мной такое!  - ругалась Марина, тая от прикосновения сильной ладони к своему плечу. – Ну, подумаешь – красивый, ну, подумаешь – совсем рядом со мной…»
Даже яростное рычание начальницы не сразу вернуло ее из мира грез на грешную землю, и родная речь показалась ей незнакомой и странной, а перед глазами все плясали яркие солнечные блики в темных красивых глазах.
- Полозкова! – рычала своим стервозным, замороженным голосом начальница, совершенно беззащитно разводя руками и понимая, что если сейчас Марину увезут в больницу, то она, Вероника Андреевна, останется одна и совершенно беспомощная в чужой стране без знания языка. Этот страх отражался в ее взгляде и так красноречиво выписался на побледневшем лице, что де Авалос поспешил ее утешить и успокоить. Он говорил что-то, а Вероника беспомощно смотрела на него, повторяя хаотично отдельные слова.
- Но отель, - повторяла Вероника за испанцем. В голосе ее было отчаяние. – Коррида… господи, какая коррида?!
Марину трясло; кажется, пришло понимание того, что только что чуть не произошло – на ее счастье, у водителя оказалась отменная реакция! – и Марина с трудом сдерживала себя от того, чтобы не разрыдаться в голос тут же.
«Только не реветь! – думала она в отчаянии. – Только не ныть! Стыдоба какая… Как Полозкова не поступила бы ни за что на свете? Она бы разнылась, чтобы ее пожалели и оставили в покое – это точно. А вот сохранить достоинство ей не по зубам… как и признать свою ошибку».
- Простите меня, - неживым, лишенным всяких эмоций голосом произнесла она, обращаясь к сбившему ее водителю. – Я не заметила вас. Мне следовало бы быть осторожнее. Я вовсе не из Гринписа, я переводчик.
Затем она обернулась к ошеломленной Веронике, все еще пытающейся понять, что говорит ей Авалос.
- Он говорит, - механически произнесла она, не глядя ни на кого, - что Эду отвезет меня в больницу. Ничего страшного как будто не произошло; а чтобы загладить эту неприятность и свою вину, он приглашает нас с вами к ним в дом. Не в отель; бронь можно отменить. А в воскресенье он приглашает нас на великолепное зрелище, на корриду. Сеньор де Авалос клянется, что у нас будут самые лучшие места, чтобы мы смогли насладиться зрелищем.
От упоминания дома де Авалоса Веронику словно оторопь взяла; неуверенная улыбка расцвела на ее губах, она тряхнула белокурыми локонами, пытаясь вернуть себе женственный, небрежно-расслабленный вид.
- Полозкова, - произнесла она с плохо скрываемым торжеством, - что, серьезно? Он нас в гости к себе зовет?!
- Да, Вероника Андреевна, - ответила Марина, морщась от боли. Боль пришла только теперь, и молодой человек, который ее сбил, стоявший до того неподвижно, вдруг оживился.
- Отец, - произнес он, обращаясь к де Авалосу, - так мы поедем?
- Езжайте, Эдуардо, - ответил де Авалос. – Надеюсь, до ужина вы успеете вернуться? Нашим гостьям наверняка хотелось бы отдохнуть после перелета, а тут такая неприятность…
Эду! Отец!
Марина тайком глянула на разговаривающих испанцев, и ей стало понятно, отчего лицо молодого человека ей показалось знакомым. Он очень походил на старшего Авалоса. Та же красота, та же порода, стать… Марина снова поймала на себе взгляд Эду, и поспешно отвела глаза, сделала лицо как можно более суровым и строгим, чтобы он не дай бог не подумал, что она разглядывает его, снова и снова, невольно любуясь грацией его сильного, гибкого тела, правильностью его черт и ласковой темнотой его глаз.
«Отец и сын, вон оно что! Ну, поздравляю тебя, Полозкова! Тебя чуть не сбил не абы кто – испанский гранд! Ради этого стоило лететь за тридевять земель, чтобы в первый же день попасть под колеса машины и проваляться в постели всю командировку!»
Она закрыла глаза, чтобы не зареветь во весь голос; нога наливалась пульсирующей болью, Марина себя чувствовала беспомощной, неуклюжей и глупой, но изо всех сил старалась сохранить на лице выражение достоинства и спокойствия, хотя со стороны было видно, как дрожат и кривятся от боли ее сжатые в узкую полоску губы.
Усаживаясь за руль, Эду внимательно посмотрел на Марину; было заметно, что он нарочно не скрывает своего любопытства, разглядывая ее склоненное лицо, и по губам его скользнула странная улыбка, словно ее нежелание плакать отчего-то позабавило его.
-  Сhica muy terca, - пробормотал он. – Очень упрямая девушка…
На трассе Марине стало немного лучше; Эдуардо водил хорошо, уверенно, машина неслась вперед, город все надвигался, становился все ближе, прохладный ветер гладил пылающие щеки девушки, и она глотала холодный воздух, чтобы хоть как-то успокоиться, унять подступающие к глазам слезы.
- Уже можно плакать, - сказал Эдуардо, в очередной раз глянув на Маринин профиль. Девушка  сидела ровно, словно окаменев, и он вдруг осенил себя крестом, напоследок поцеловав пальцы, которыми крестился. – Я никому не скажу о минутке слабости. Я – могила!
Марина покосилась на него, фыркнула – и неожиданно для самой себя разрыдалась, содрогаясь всем телом. Слезы лились сами собой, но Марина ощутила вдруг такое облегчение, словно гора упала с плеч. Эдуардо снова мельком глянул на нее, тревожно, с жалостливой нежностью в ласковых глазах, и, выудив из кармана своей красной куртки ослепительно-белый платок, подал его девушке.
- Нужно подтереть нос, - очень серьезно произнес он, снова заглядывая ей в заплаканные глаза, - не то доктор подумает, что я привез вас лечить насморк.
От этого неуклюжего юмора Марина рассмеялась сквозь слезы, принимая его платок, тонко пахнущий все тем же парфюмом. В уголке платка молочно-белым шелком были вышиты инициалы – ну, разумеется! Да и сам платок мог стоить дороже сапог Марины.
- Сейчас будет легче, - продолжал Эду, поглядывая на всхлипывающую девушку. – Шок уйдет со слезами. Плачьте еще! Слезы это хорошо. Так и нужно!
От его слов, от его неуклюжих попыток насмешить ее у Марины потеплело на сердце; когда в последний раз молодые люди старались ей угодить? Она и вспомнить не могла. А тут…
«Не обольщайся, милочка, - сердито думала она, отирая щеки от слез, - он выплясывает перед тобой лишь оттого, что хорошо воспитан. Ну, еще и сбил меня, конечно, чувство вины никто не отменял. Если бы не это, он и не глянул бы на меня! Слишком уж хорош для меня; вон Вероника Андреевна – я ей и в подметки не гожусь, а старший Авалос на нее смотрит, как на говорящую мебель. Где же вероятность, что младший рассмотрит во мне человека? Его знаки внимания всего лишь дань приличиям… О господи, Полозкова, ты неисправима… Не ты ли клялась самой себе, что никаких больше парней, никакой больше романтики и влюбленности? И вот так вляпаться – с первых шагов по аэропорту! Нет, ну серьезно – втрескалась?! Он же не по голове тебя ударил, в конце концов!»
- Не хочется больше, - прошептала Марина, отирая предложенным ей платком лицо.
- Это все?! – притворно удивился молодой человек. – Откуда вы приехали?! В вашей стране не умеют плакать, даже если их собьет поездом?!
- Вы же не на поезде меня сбили, - буркнула Марина, поправляя растрепавшиеся волосы. – Я из России. Я переводчик партнера по бизнесу сеньора де Авалоса. Забыли?