Княже мой, княже (СИ)

Конахт ответил что-то столь же бессмысленное. Энзо продолжал держаться настороже, но, судя по всему, мальчик уже не собирался атаковать. В его движениях сквозили лёгкость и грациозность, в беседе – отточенная гладкость. От взгляда Энзо не ускользнули и некоторые особенности его костюма: будто бы случайно расстёгнутая пуговица и с деланной небрежностью повязанный платок – как и у него самого. Конахт виртуозно скользил от теме к теме, не затрагивая толком ни одной.
Разговор продолжался, касаясь всего и ничего – Конахт высказал презрение к старомодным манерам провинции, затем к старомодным нарядам гостей, затем рассказал немного о школе, которую в этом году покидал. Говорить с ним было довольно-таки легко, потому что никаких вопросов он не задавал, будучи полностью убеждённым в том, что все должны слушать только его.
- Скажите, Рафаэль, вы уже ездили с моим дядей охотиться на лис? - спрашивал Конахт.
- Пока что не довелось.
- Насколько я успел его узнать, он очень любит дичь, и лучшие кролики всегда достаются ему. А петушиные бои? Линдси всё ещё проводит их?
- Насколько я знаю, он переключился на травлю крыс.
- Крысы… фу. Уверен, на будущий год уже будут травить медведей и быков.
- Разве это не запрещено?
- В том весь смысл, - Конахт подмигнул.
Ещё несколько раз Энзо встречался взглядом с князем, но тот ни разу не задерживал взгляда на нём, пока продолжался бал.
Наконец, музыка смолка, и дворецкий сообщил, что в гостиной накрыт стол, и уставшие гости потянулись прочь. Конахт долгое время не вставал, и Энзо тоже торопиться не стал.
Наконец и их компания стала перемещаться в соседнюю залу, где Энзо увидел длинный, накрытый белой скатертью, стол, который украшали серебряные вазы, свечи и цветы. Перед каждым стулом стояли карточки с именами гостей. Его место снова оказалось в самом конце, и, по мере того, как он пробирался туда, Энзо видел, как презрение сменяет любопытство во взгляде юного Аргайла. Ему стало неуютно, и садиться он не стал – сделав вид, что просто двигался к выходу, он выскользнул в дверь и отправился бродить по комнатам – которые ещё хранили следы недавнего веселья, но были теперь безжизненны и пусты. Он прошёл насквозь бильярдную, музыкальный и карточный зал, вышел на террасу, смотревшую на почти что облетевший парк. Лёгкий ветерок трепал его волосы и холодил кожу – приближалась зима, и всё вокруг непреклонно двигалось к своему концу. Оказавшись в одиночестве, совсем неподалёку от окон залов, где слышались смех и голоса, он ощутил это неожиданно хорошо.
- Энзо.
Энзо вздрогнул, обнаружив, что тёплые сильные ладони лежат на его плечах. Он опустил на секунду веки и, глубоко вдохнув, снова открыл глаза. Накрыл своими пальцами одну из рук.
- Как ты себя чувствуешь? – не оборачиваясь, спросил он. – Зря ты танцевал.
- Всё хорошо, - Эван легко коснулся губами его виска, - я почти не кашляю с тех пор, как стал пить твой чай.
- Хорошо, - Энзо улыбнулся и прижался к другой его руке щекой. Зажмурился, отгоняя подступившие к глазам слёзы. Казалось, Эван был рядом - и в то же время невыносимо далеко.
- Ты злишься? – спросил Эван, бережно обнимая его. Энзо глубоко вдохнул и осторожно отвёл его руки от себя.
- Нет. Я понимаю, ты не хочешь смущать гостей.
Эван молча уткнулся лбом ему в плечо.
- Я хочу быть с тобой.
Энзо кивнул и сглотнул, говорить он не мог.
- Я увезу тебя от них ото всех, и мы будем только вдвоём. Куда бы ты хотел?
Энзо какое-то время молчал, неуверенный в том, что голос послушается его.
- Ты обещал, что мы съездим на море… - сказал он.
- Хорошо. Завтра же. Будь готов.
========== Часть 29 ==========
Той ночью Эван почти не спал: у него снова разнылась грудь. Пожалуй, это была единственная причина, по которой, встав, он долго вертел таблетки в руках и думал, не взять ли их с собой: последнюю пару недель он почти что их не принимал. Не то чтобы чай Энзо сильно помогал, но и от таблеток проку было так мало, что не хотелось обнадёживать себя лишний раз. Он вообще не любил лекарств и, поколебавшись, засунул их в верхний ящик стола, а сам позвонил в колокольчик, вызывая слуг.
- Я уезжаю, - сказал он дворецкому, явившемуся на зов, - сообщите всем. Разбудите Рафаэля. И пригласите моего валета: пусть поможет собрать чемодан.
Энзо, напротив, уснул как младенец: обида вымотала его, а лёг он в половине третьего, от чего уже порядком отвык. Он сам не заметил, как переключился на режим, которого требовал от него Эван, и лишь изредка украдкой думал, как неожиданно легко оказывается так жить.
Впрочем, в сказку верилось с трудом, он отлично понимал, что не только он, но и сам Эван вряд ли сможет долго так жить. Наверняка у того имелись в городе дела, которые он на время отложил. Самолюбивое «из-за меня?» – то и дело проскальзывало у него в голове, но Энзо старался на него не вестись.
Лакей пришёл к нему спозаранку, но вдвоём с Чезаре им удалось кое-как его поднять. Впервые за долгое время Энзо не успел ни принять ванну, ни уложить волосы: только при помощи Чезаре натянул костюм и, оставив того собирать вещи, спустился за завтраком вниз.
Эван уже был там – сидел в одной из гостиных с чашкой кофе и бутербродом в руках.
- Что это? – спросил он, указывая на костюм.
Энзо озадаченно оглядел себя.
- Спенсер.
- Ну-ну. Чезаре! - крикнул Эван. - Одень своего господина по-человечески, на кой чёрт он мне нужен в глуши такой?
Сам Эван был одет в костюм – куда более лёгкий, чем те, что Энзо видел на нём во все предыдущие дни, а на следующий день не увидел уже и его.
- Чезаре с собой не бери, - сказал Эван, - дай ему отдохнуть.
Энзо кивнул, а через полчаса он уже, зевая, усаживался в седло.
Всю дорогу лил дождь. Они проделали путь продолжительностью в несколько часов верхом, чтобы затем ступить на паром и ещё через час высадиться на небольшом островке.
На северо-востоке острова, на берегу узкого пролива, поднимались высокие горы Антрим. Чёрные, как сажа, и блестящие, будто зеркало. Увидев их впервые, Энзо не сразу поверил, что этот массив могла сотворить природа – так мало он походил на всё, что юноша видел до сих пор. Это древние вулканы, высившиеся вдоль гигантского разлома, отделившего небольшой кусочек земли от материка, сотворили их. Покровы из чёрной лавы, излившейся из кратеров, стали склонами гор.
Но не это поразило Энзо больше всего. Там, где скалистые массивы уходили в море, базальт образовывал гигантскую лестницу, состоящую из шестиугольных ступеней-столбов. С парома берег острова можно было принять за исполинский орган с сотнями чёрных труб.
Ещё более странным и диким казалось то, что лестница эта – «Лестница гигантов», как позднее назвал её Эван – уходила под воду, в никуда. Волей-неволей вспоминались юноше старые легенды о затопленных городах, навсегда погребённых под водой, тайны которых теперь, после гибели Земли, не открыть уже никому.
Только на третий день они с Эваном добрались до подножия гор, чтобы по этой гигантской лестнице взобраться наверх – не к самой вершине, но настолько высоко, чтобы обнаружить вход в пещеру, скрытую десятками колонн.
Энзо остановился, разглядывая оставшуюся внизу бухту, обрамлённую чёрными лавовыми утёсами, небольшой кусочек песчаного берега сбоку от «лестницы» и скалистые островки, на которые, должно быть, никогда не ступал человек.
Они перевели дух в пещере и стали спускаться вниз. Почти неделю они с Эваном оставались на острове почти что вдвоём, и всю эту неделю лил дождь. Энзо лишь раз сказал, что хотел бы побывать здесь летом, но Эван так помрачнел, что больше юноша не заводил этот разговор.
За несколько дней они обошли всё побережье, сплошь усыпанное таинственными пещерами наподобие той, что они нашли в первый день, высокими сумрачными мысами, поросшими мхом, о которые гулко ударялась пенная волна прибоя. А по вечерам возвращались в небольшой заброшенный домик, который, по словам Эвана, он отыскал пару лет назад, разжигали костёр и коптили рыбу на шампурах. Они сидели, обнявшись, вдвоём, и Эван рассказывал понемногу о том, что было с ним до того, как он попал в дом Аргайл.