Нам покорилось море звёзд. Том 1 (СИ)

Этот мало походил на другие. Искандер провёл ладонью по его поверхности, стирая пыль. Стоящая перед ним крио-капсула казалась древней даже ему. Она не отозвалась на знак Имени – только на знак Жизни, и Искандер сделал вывод, что технология слишком стара, чтобы поддерживать запрос на личность спящего. Он попытался вспомнить, когда капсулы стали поддерживать такую возможность, но вспомнил только, что ей не были оснащены самые первые, те, которые летели к Астере.
Искандер помассировал виски.
- Что требуется от меня? – спросил он.
- Что за знаки ты чертил?
Искандер насмешливо дёрнул губой.
- Что ещё?
Джон молчал.
Искандер вернулся к тридцать второму саркофагу и начертил на крыше знак двойной жизни.
Крышка издала тихий всхлип и отъехала в сторону. Джон метнулся вперёд и замер почти что в прыжке.
- Ты… - выдохнул он.
- Позовите бригаду медиков, - сказал Искандер. – Можете повторить это с остальными, но имейте в виду – они не будут говорить с вами и не будут подчиняться вам, но будут подчиняться мне. Они – тот ресурс, который вы обещали мне, Джон. И я хочу получить их всех в свой отдел.
Искандер ожидал споров, но Джон кивнул.
- Я составлю свод того, что знаю об этих капсулах. А вы должны обещать мне, что я первым узнаю, если пациент…
- Ис…
Искандер резко опустил взгляд. Они с Астреем какое-то время молчали, глядя друг на друга.
- Ты всё слышал, - сказал Искандер спокойно, присаживаясь на краешек стола.
Астрей кивнул.
Вопросов была тысяча, и оба не знали с чего начать.
- Ты жив, - произнёс Астрей наконец.
Искандер кивнул.
Снова наступила тишина, а потом Астрей продолжил:
- Мне не нужен врач. Забери меня.
Искандер облизнул губы и медленно кивнул.
- А остальные? – спросил он.
- Остальные? – повторил Астрей. Чуть приподнял голову и огляделся.
- Их тридцать два. Тех, кто ещё жив.
- Не открывай их, - Астрей перехватил его руку. – Не спеши.
Искандер посмотрел на Джона, снова на Астрея и опять на Джона.
- Я заберу его домой, - сказал он наконец.
- Исключено.
- Я так сказал.
Искандер встал и протянул Астрею руку, помогая выбраться из капсулы. Мантия бывшего императора оказалась подёрнута сеточкой инея, и такими же кристаллами были покрыты волосы, казавшиеся неуместно длинными в этом месте.
Астрей покачнулся и огляделся.
- Я хочу уйти, - повторил он.
- Пошли, - согласился Искандер. Повернулся к Джону и добавил. – Джон, не открывайте капсулы без меня. Не заставляйте меня вас убивать.
***
Искандер сел в машину и рассмеялся.
Астрей сидел рядом с ним, цепким взглядом изучая приборную панель, улицу, идущих по ней людей.
- Я выгляжу смешно? – спросил он.
Искандер покачал головой. Признаваться в том, что ему некуда ехать, не хотелось.
Поразмыслив, он выжал газ и направился к старой квартире, где они обитали с Ноланом. Там было достаточно тихо, чтобы высадить странного гостя не привлекая внимания и подняться с ним наверх. К тому же, там было полно одежды – и его, и Нолана, которая могла прийтись кстати.
Меолана дома не было – и это тоже было кстати, более чем. Искандер запер дверь и принялся делать чай. Наполнил две кружки и, закинув туда пакетики, залил кипятком, а потом одну поставил перед Астреем, другую напротив своего места.
Астрей приподнял пакетик и осторожно глотнул. Тут же сморщился.
- Это что? – спросил он.
- Это чай. Привыкай. Здесь не пьют из фарфора.
Астрей посмотрел на чашку с лёгким презрением, но всё же глотнул ещё раз.
Искандер сделал бутерброды и, опустившись на стул напротив, наклонился, стараясь поймать взгляд Астрея.
- Астрей, у меня тысяча вопросов, но вот что я хотел бы спросить в первую очередь. Мы не летаем в космос. Мы – маленький мир на окраине вселенной, который не участвует ни в чём. Прошло полторы тысячи лет с тех пор, как ты уснул. Но пять сотен лет назад тебя искали. Тебя искал Галактион. У него есть корабли и есть власть там, наверху. Ты хочешь, чтобы я рассказал ему, что ты жив?
Астрей поднял на него неожиданно напряжённое лицо. Какое-то время молчал, а потом произнёс:
- Нет. Исключено.
========== Глава 7. Осень и зима ==========
Над центральным корпусом школы рейнджеров на Интаке расцветала осень. Ещё не та, золотая, о которой пишут стихи, а лишь самая первая, шелестящая зеленью листвы и скользящая над побережьем лёгким, но уже несущим прохладу ветерком.
Зимы здесь были жёсткие, такие, что весь берег заметало снегом, но это и нравилось Аэцию. Такими зимами он любил сидеть у окна и смотреть на запорошенные снегом ветви деревьев – вечнозелёных сосен и елей, ставших основой для парка. Далеко на севере билось о скалы море – серое и холодное, казавшееся только узкой полоской водной глади, под которой прятался ледяной кит времени. Такой же древний, как и сам Аэций, океан смотрел на бессмертного из-под шебутной россыпи волн маленькими чёрными глазками, и иногда Аэций, наливая себе бокал вина, приподнимал его и отдавал океану салют. Он представлял, как время салютует ему в ответ, и разговаривал с ним, припоминая им одним ведомые времена и сказания.
Весна на Интаке наступала рано, и была она будто пробуждение от смерти, будто возрождение, будто свет восходящего солнца, блеснувший в кромешной темноте.
Аэций любил весну, потому что в это время парк наполнялся весёлыми криками и песнями очнувшихся от спячки учеников. Сначала самых младших – тех, кому не терпелось пуститься в игры больше всех. Голоса у них были звонкие, они щебетали на одной волне с птицами, возвещая о том, что наступает утро.
Голоса старших звучали как перезвон колоколов. Они раскатами раздавались над парком, когда снег уже стаивал до конца. Старшие гуляли, пили, пели, любили девушек и дарили им цветы, сорванные здесь же, под покровом ночи, с ими же разведённых в апреле клумб.
Но стоило наступить лету, как на клумбах зацветали новые цветы, и безумие весны продолжалось, наполняясь новыми красками и новой глубиной.
Весной и летом Аэций не любил быть один. Он старался больше времени проводить с учениками и сам вёл занятия – просто потому, что хотел видеть их лица, так быстро взрослеющие и становившиеся старыми.
Когда он был среди людей, ему почти удавалось поверить, что он один из них, и только когда наступала ночь, и все они уходили веселиться, а он оставался в одиночестве, время снова подозрительно щурилось на него из глубин океана и подмигивало, будто спрашивая: «Ну что, поговорим?»
Но всё равно Аэций любил лето, как любил и весну, и зиму, и всё, что называлось «жизнь».
И только осень не любил.
Осенью кит времени прятался от него глубоко под толщей вод, зная, должно быть, что бессмертный не станет говорить с ним сейчас.
Он не любил осень, потому что всё живое, всё любимое умирало. Голоса в парке становились тише, и птицы переставали петь, а шёпот моря становился таким громким, что казалось, оно норовит подточить фундамент школы, разрушить тысячелетние камни и стащить их обитателей туда, в бездну собственной похоти, где не было ничего, кроме сухого слова «смерть».
Он не любил осень, потому что каким бы багрянцем не загорались редкие лиственные деревья, каким бы золотом не манил к себе умирающий парк, осень не сулила ничего, кроме смерти. Холодного снежного безвременья, когда жизнь останавливалась, и не было больше ни будущего, ни настоящего – только память, которая скреблась своими острыми коготками где-то в глубинах его души, просилась наружу и никогда не оправдывала надежд.
Осенью не помогали ни разговоры, ни занятия, ни чужие голоса. Осенью Аэций мог только думать, и если зимой он вспоминал братьев, силясь собрать воедино куски головоломки, разбившейся так давно, что большую часть пазлов давно похоронил под собой песок – то осенью он мог вспоминать лишь об одном человеке. Лишь об одном мире, погубившем его и уже успевшим состариться и заново повзрослеть. Лишь об одной осени, когда они стояли вдвоём на пароме, самозабвенно, будто от первого до последнего звука верили в свои слова, клялись в вечной любви.