Открывая новые страницы... (Международные вопросы: события и люди)

Коса ежовщины и бериевщины в умелых руках «вождя» косила все компартии без исключения, но положение КПГ было особенно трагическим. К середине 1935 года из 422 человек, входивших в ее руководящее ядро (членов ЦК, функционеров окружных парторганизаций и массовых объединений), КПГ потеряла в Германии арестованными 219 и убитыми 24. К осени 1939 года партия лишилась до 70 процентов своего актива: гестаповская машина работала бесперебойно. Но одновременно немецкие коммунисты гибли в подвалах Лубянки и северных лагерях.
Еще 3 марта 1933 года нацисты схватили Председателя КПГ Эрнста Тельмана. После этого нелегальной борьбой партии в Германии руководили Йон Шер, Герман Шуберт, Фриц Шульте и Вальтер Ульбрихт (Францу Далему, Вильгельму Флорину и Вильгельму Пику было поручено руководство партийной работой из Парижа). Так вот, судьба тех четверых, что действовали в Германии, такова: Йон Шер был задержан гестапо в ноябре того же года и после жестоких пыток расстрелян, остальные вскоре приехали в СССР и двое из них — Шуберт и Шульте — были тоже расстреляны, но уже людьми, называвшими себя коммунистами. В опубликованных недавно Тезисах ЦК СЕПГ к 70-летию образования КПГ говорится: «КПГ в результате этих глубоко чуждых природе социализма событий потеряла многих верных рабочему классу и партии рядовых членов и руководителей, в том числе Гуго Эберлейна, Лео Флига, Феликса Халле, Вернера Хирша, Ганса Киппенбергера, Вилли Леова, Гейнца Ноймана, Германа Реммеле, Германа Шуберта и Фрица Шульте. После XX съезда КПСС в 1956 году и обнародования всех обстоятельств дела СЕПГ восстановила членство в партии и партийную честь пострадавших в результате репрессий немецких коммунистов».
Но быть может, существовали какие-нибудь серьезные подозрения в отношении тех или иных немецких коммунистов, действовавших на родине в подполье, а потом уехавших в эмиграцию? Подозрения в том, что они вольно или невольно оказались в ловушках гестапо, так или иначе скомпрометировали себя?
Никакая партия, ведущая нелегальную борьбу против диктатуры, особенно столь бесчеловечной, какой была гитлеровская, не застрахована от подобных провалов. Но есть проверки и есть казни без суда и следствия, по первому подозрению в чем угодно. Второй метод применялся сталинским репрессивным аппаратом в отношении зарубежных компартий, в том числе и КПГ, с теми же «основаниями», что и против ленинских кадров ВКП(б): начиналось с тех, кто в той или иной мере, на том или ином этапе был оппозиционером в партии.
Показательна в этой связи трагическая история группы Гейнца Ноймана в КПГ. Нойман особенно настойчиво осуществлял на практике сталинский тезис о «социал-фашизме», согласно которому социал-демократия рассматривалась как «умеренное крыло нацистского движения». Именно поэтому он, вопреки коллективному решению тельмановского руководства КПГ, добивался летом 1931 года участия коммунистов в референдуме, целью которого были роспуск ландтага Пруссии и свержение руководимого социал-демократами ее коалиционного правительства. Партия Гитлера в союзе с прочей реакцией требовала этого референдума, рассчитывая в результате внеочередных выборов укрепить свое положение не только в Пруссии, но и во всей стране. Нойман же и его сторонники были убеждены, что аналогичного успеха могла бы добиться компартия — пусть даже путем ослабления социал-демократов.
Эти соображения он, будучи кандидатом в члены Президиума ИККИ, изложил в тайном письме Коминтерну и, разумеется, тут же нашел поддержку со стороны Сталина, Молотова и других. Возражения таких деятелей ИККИ, как Д. З. Мануильский, в расчет приняты не были, и из Москвы немецкой секции Коминтерна указали: в референдуме участвовать. Результатом явился еще больший раскол между немецкими коммунистами и социал-демократами — к пущей радости и выгоде нацизма.
Вскоре Нойман вместе с Гансом Киппенбергером, руководителем военного отдела ЦК КПГ, совершил еще один антипартийный поступок: они организовали убийство двух полицейских офицеров, известных среди рабочих своей жестокостью. Обоих застрелили на берлинской площади Бюловплац — чуть ли не перед самым «Карл-Либкнехт-хаусом», зданием, где помещался ЦК КПГ. Разумеется, этот дом был тут же оцеплен полицией и подвергнут обыску, пошли аресты.
Руководство КПГ осудило авантюризм Ноймана и сурово наказало его по партийной линии. И все же ему были даны ответственные поручения в период организации антифашистского подполья. А погиб он в СССР, хотя, казалось бы, его-то оппозиция была самой просталинской. Быть может, он просто раздражал как живое напоминание об ошибочности многих сталинских оценок положения в немецком и мировом рабочем движении?..
«Еще до подписания советско-германского договора 23 августа 1939 года стали заметны ограничения в антинацистской пропаганде Москвы. На немецких коммунистов-эмигрантов пакт лег страшной тяжестью. Московское радио без конца передавало информацию ДНБ (Германское информационное агентство. — Прим. авт.), да и о начале войны Германии против Польши было объявлено со ссылкой лишь на немецкие сообщения… Один старый берлинский коммунист рассказал мне, что секретарь парторганизации на его заводе в Москве вдруг стал подчеркнуто поздравлять его. Когда мой знакомый поинтересовался, в чем причина, собеседник удивленно сказал: «Ну как же! Ведь немецкие войска успешно действуют в Польше!» И произошел диалог: «Это не повод для поздравлений!» — «Почему же? Разве Вы, немец, не желаете немцам победы над поляками?» — «Я желаю, чтобы победила революция, а не Гитлер!» — «Ну, это все слова. Важно, что Гитлер поможет нам своей победой над польскими панами!»… За несколько дней до вступления Красной Армии в Западную Украину и Западную Белоруссию В. Пик передал членам ЦК КПГ доверительную информацию советского партийного руководства о том, что с целью срыва попыток учредителей мюнхенского сговора повернуть Гитлера против СССР Москва вынуждена была пойти на подписание пакта с Германией. Из этого следует, что интересам мирового пролетариата соответствовало бы исчезновение полуфашистской Польши с географической карты».
Что же они думали об этом?
Многие немецкие коммунисты и после XX съезда КПСС молчали либо с большим трудом находили в себе силы говорить о трагедии их партии в 30-е годы, о тех самых ударах в спину. Мне видятся в этом высшая человеческая тактичность и партийная выдержка, ибо на одну чашу весов ими была брошена эта трагедия, а на другую — муки, вынесенные советскими людьми во имя освобождения немцев от фашизма.
В 1975 году, незадолго до 30-летия Победы, я встретился в Берлине с известным актером театра и кино ГДР Эрвином Гешоннеком (он известен у нас по фильмам «Голый среди волков» и «Совесть пробуждается»). Собеседник рассказывал, я записывал, а журнал «Искусство кино» потом опубликовал: «В 1933 году, после прихода нацистов к власти, я стал эмигрантом: сначала жил в Польше, в маленьком городке Освенцим, чье название несколько лет спустя стало символом одного из самых страшных фашистских преступлений. А тогда в местном театре мы, немецкие антифашисты, устраивали «вечера сожженных книг» — читали отрывки из произведений Гейне, Брехта, Маяковского и других поэтов, чьи книги подвергались в Берлине публичному «аутодафе». Затем — эмиграция в Чехословакию, в Советский Союз и возвращение в Чехословакию для дальнейшей антифашистской деятельности в театрах Праги, Либереца и других городов. После осуществления нацистами на практике позорного Мюнхенского договора и оккупации Чехословакии я попытался перейти границу, но был схвачен гестаповцами. С 1939 по 1945 год продолжалась моя вынужденная «изоляция»… Пришлось побывать в берлинском гестапо, в концлагерях Заксенхаузен, Дахау, Нойенгамме, и, наконец, я попал в могильные трюмы «корабля смерти» — «Кап Аркона»…»
Ни Гешоннек, ни я не споткнулись на фразе «…возвращение в Чехословакию для дальнейшей антифашистской деятельности». И лишь 13 лет спустя на страницах берлинского журнала «Зинн унд форм» прекрасный актер, коммунист с 1929 года рассказал, что в 1938-м его просто-напросто выдворили из СССР в Чехословакию, где вскоре он и попал в руки гестапо.