Прощай, чужая земля (СИ)

Грегори смотрел и скрипел зубами. Иногда он замечал, что Данстан смотрит на него – будто просит прощения, хотя Грегори был уверен, что прощения должен просить не он. Он сжимал кулаки и заставлял себя не отводить глаз, наполнявшихся злостью, и мысленно клялся себе, что убьёт Генриха – как только у него появится шанс.
Но шанса не было. Их силы с наместником были настолько не равны, что всё, что мог бы сделать Грегори – это броситься на него при всех и погибнуть, сражённый чьим-то мечом.
Данстан в свою очередь не мог поверить, что всё это происходит с ним. Он старательно убеждал себя в том, что судьба переменчива, но верилось с трудом.
В первый же вечер его, отказавшегося выполнять прихоти норманнов, избили так, что он не смог выбраться из зала на своих ногах. Двое рыцарей по приказу Генриха подхватили его на руки и отнесли в покои лорда, которые ещё прошлым летом приказал оборудовать для себя Генрих Вьепон. Здесь, с самого своего появления в замке Бро, Данстан спал рядом с кроватью лорда на полу.
Теперь его свалили в углу кулём, и так он пролежал до утра.
Но побои Данстан смог бы стерпеть. Хуже был позор. И не столько позор перед норманнами, которых с каждым днём он ненавидел всё сильней, сколько чувство стыда, которое охватывало его, когда он ловил на себе ненавидящий взгляд молодого Грегори.
Они не разговаривали с тех пор, как ранней весной Грегори вместе со всеми рыцарями отправился в поход.
Тот месяц, что Грегори не было в замке, показался Данстану вечностью – только теперь он обнаружил, насколько привык к тому, что тот всегда рядом, только теперь понял, насколько ярче и осмысленней становилась его жизнь рядом с Грегори. В голове то и дело мелькало слово «любил», но Данстан гнал его от себя.
Он видел мужеложцев в монастыре, но сам тогда не понимал ещё, как может любить хоть кого-то – женщину или мужчину. Как может кого-то желать. Ещё меньше он понимал, что будет, если они с Грегори окажутся вдвоём, обнажёнными – ведь никто из них не был создан для того, чтобы принимать другого в себя.
Но всё это не имело значения. Он просто понял необычайно отчётливо, что Грегори стал его жизнью. Что будь у него выбор – вернуться назад в дом отца или остаться здесь, рядом с этим англичанином, молчаливым и одиноким, он бы не смог отказаться от Грегори никак.
А потом вернулась армия, и следом за ней Элиоты подступили к стенам.
Данстан не знал, чего ждать теперь, и вопросы, ещё недавно лишь умозрительно терзавшие его, теперь встали перед ним с необыкновенной отчётливостью.
За ним никто не следил, и как-то на рассвете, отправившись за водой для похлёбки, Данстан обнаружил, что стоит ему только добыть верёвку и спуститься по ней со стены, он окажется среди своих.
К тому времени он уже два месяца не разговаривал с Грегори и так и не решился уйти, не увидевшись с ним в последний раз. Но возможность поговорить всё не появлялась, пока, наконец, Элиоты не отступили от стен замка – и не был устроен первый пир.
Ещё накануне Данстан обещал себе, что едва закончится осада, нарушившая обычный размеренный быт, он снова придёт к башне рыцарей и расскажет Грегори обо всём, что терзало его на протяжении весны.
Теперь же, свернувшись калачиком в углу маленького чембера*, Данстан необыкновенно отчётливо понял, что не может прийти к Грегори таким.
Он бы был, пожалуй, рад, если бы Грегори нашёл его сам – а может и нет, Данстан не знал. Потому что даже днём, когда сэр Генрих, как и прежде, заставлял его прислуживать себе, Данстан постоянно видел перед собой глаза Грегори тем вечером – чёрные, лишённые зрачков, переполненные ненавистью до краёв.
Для всех здесь он был «вонючим скоттом», и то, что шотландцы едва не взяли замок, лишь укрепило англичан в их высокомерном презрении к дикарям.
Похоже, что Грегори в этом ничуть не отличался от них.
Данстан опускал веки, жмурился, чтобы не видеть перед собой его ненавидящий взгляд – но это не помогало. Чёрные, полные ярости глаза Грегори продолжали стоять перед ним.
Данстан снова стал думать о побеге – но по-прежнему не мог уйти, хотя бы раз не переговорив с ним.
Так прошло лето, и наступила осень. Сэр Генрих продолжал устраивать свои безумные пиры, хотя каждый в замке уже слышал о том, что крестьяне готовы взбунтоваться – они ждали урожая, чтобы запасти еду на зиму, но если бы у них отобрали и его, то их уже невозможно было бы удержать. Крестьяне всё ещё надеялись, что лорд образумится, но этого так и не произошло – и в сентябре к воротам замка подошла новая армия. Вооружённая вилами и мотыгами. Но эта армия была по-своему страшней предыдущей, потому что ей могли открыть ворота изнутри.
Комментарий к
*Чембер - chamber(англ) маленькая комната, дававшая хозяину уединенность от других обитателей замка. В ней могли помещаться кровать, скамейка, сундук. Впоследствии размеры комнаты увеличились, и great chamber стал второй по значимости комнатой после большого зала в более поздние средние века и во времена Тюдоров.
========== Часть 22 ==========
Данстан не знал о приближающемся восстании. Весь его мир в последние месяцы вращался вокруг боли и унижения, которые продолжались изо дня в день.
Теперь, когда он стал посмешищем на пирах, изменилось к нему и отношение обитателей замка – ему могли подставить подножку, когда он шёл с вёдрами за водой, или толкнуть в коридоре, когда он проходил мимо кучки хохочущих рыцарей и дам.
Поначалу Данстан пробовал давать отпор, но чем дальше, тем меньше сил оставалось у него, и в начале осени, минуя очередную такую компанию и стараясь не оказаться с ними на расстоянии вытянутой руки, он вдруг понял, что сдался.
Это стало своего рода толчком. Если раньше Данстан не мог решиться ни на что, в тайне лелея мысли о том, что ещё увидит Грегори, то теперь возможность такого разговора уже не имела значения – ему казалось, что он перестал быть человеком, а значит уже не был тем, кто может рассчитывать на любовь.
Бежать возможности больше не представлялось – его знали все, и почти всегда он был на виду. К тому же на первом осеннем пире Данстан повредил ногу, падая на каменный пол, и после этого недели две боль не унималась, колено ныло, а организм так ослаб, что Данстан сильно сомневался в своей способности добраться хотя бы до ближайшей деревни.
Был, впрочем, ещё один вариант. Он по-прежнему спал на соломенном тюфяке на полу в углу спальни сэра Генриха. Наместник не опасался его, видимо, потому, что ещё не осознал, что его паж не так уж мал. Раньше он старался подкрепить свою власть над Элиотом сладкими речами, так что у Данстана не было особого повода ненавидеть его, и оба слишком привыкли к такому положению вещей, чтобы сразу осознать, насколько оно переменилось.
Данстан осознал перемену первым – потому что ненависть ещё в начале лета поселилась в его душе, и он лишь не знал до поры, к чему должен её применить. Теперь же, потеряв надежду, он всё чаще стал представлять холодными ночами, кутаясь в шерстяной плащ, как подходит к Генриху и, накрыв его лицо подушкой, зажимает горло, как наблюдает, как тот корчится в муках, как глаза сэра Генриха вылезают из орбит, и он хрипит, пытаясь заполучить последние в своей жизни крохи воздуха.
Картина была противна ему самому и со временем претерпела изменения – Генрих больше не хрипел. Он умирал молча, во сне, заливая простыни алой сентенцией жизни.
Данстану нужен был нож.
Он часто бывал на кухне, но долго не мог улучить момента, когда приборы остались бы без надзора.
Это удалось ему только в конце сентября, когда всего несколько дней оставалось до нового пира, и тут и там по замку уже шли шепотки о приближении мятежных крестьян.
Данстану были безразличны шепотки. Всё, что делалось за стеной, имело значение только за стеной. И за две ночи до предстоящего пира, дождавшись, пока сэр Генрих перестанет вертеться во сне, он бесшумно поднялся с пола и, скользнув к кровати, занёс нож – а затем резко опустил.