Прощай, чужая земля (СИ)

Грегу вообще не нравился этот лофт. Он понимал, что, скорее всего, нельзя просто подойти к Дэниэлу и сказать: «Привет, я снял тебе новую квартиру, может, ты станешь жить там?» Но в то же время район, в котором Дэниэл обитал, производил настолько тягостное впечатление, что страшно было оставлять его там одного.
Головой Грег понимал, что если в Данстане осталось хоть что-нибудь от того Данстана, которого он знал, то ему не может грозить ничего. Но поделать с собой ничего не мог.
- Я вернусь поздно, - произнёс он наконец в последней попытке сбежать от решения.
- Ничего, я позвоню Джеку, предупрежу чтоб не ждал - ответил Дэниэл, и Грег сдался на волю судьбы.
- Хорошо, - сказал он. – Только не трогай здесь ничего… В спальне. В гостиной всё твоё.
Данстан кивнул и, отвернувшись, побрёл обратно на кухню – несмотря на благоприятный исход переговоров, выглядел он потерянным и грустным – впрочем, Данстан выглядел так почти всё время весь прошедший год. Из тех немногих разговоров, что случались между ними, Грегори сделал вывод, что на Данстана давит этот город. Лондон был губителен для него. Но предложить Грегори ничего не мог – кроме самого очевидного и того, что, скорее всего, было бы ещё болезненней для Данстана – перевезти его к отцу.
Заставив себя отклеить взгляд от узкой спины с острыми лопатками и едва заметными бугорками мускулов, Грег нырнул в ванную и включил душ.
Ехать куда-то именно сегодня не было никакой необходимости. Редактор ждал - и мог бы прождать ещё две недели. Грегу просто нужно было вырваться из дома и хоть ненадолго остаться одному.
Он в самом деле позвонил и назначил встречу, и даже провёл короткие, не продвинувшие дело ни на гран переговоры, но всю дорогу до кофейни, где проходил разговор, и всю дорогу назад он думал об одном – пытался вместить внезапно ожившего Данстана в свою жизнь. Понять, сколько места он может там занять.
О том, что у него есть Данстан, Грегори знал почти всю жизнь. Он никогда не удивлялся странным мыслям, которые крутятся у него в голове, может быть потому, что таким же странным был и его отец.
Рейнард III Вьепон всю свою жизнь посвятил восстановлению родословной Вьепонов. Генеалогическое древо было у них в доме вместо святцев – на него едва ли не молились перед обедом и перед сном. Аристократические традиции были его десятью заповедями, и потому уже с шести лет Грегори-младший Вьепон, названный в честь трёх своих прапрадедов, учился фехтованию и езде верхом.
Всё это не казалось Грегори странным никогда. Скорее напротив – он не мог представить себе, что можно жить иначе, и когда в возрасте двенадцати лет впервые познакомился с мальчиками, игравшими в футбол в парке – был очень сильно удивлён.
Впрочем, к тому времени сам он уже бредил собственным безумием, о котором никогда не рассказывал отцу, но в котором был уверен на все сто – каждую ночь он видел во сне мужчину по имени Данстан и знал, что однажды встретит его. Когда же в возрасте тринадцати лет Грегори узнал, что его отец приобрёл замок, и отныне они переезжают жить туда, он не был удивлён – чего-то подобного он всю жизнь ожидал от своего отца. И когда сам он впервые ступил на каменные плиты меж полуразвалившихся стен замка Бро, что-то сдвинулось у него в голове и будто бы встало на свои места.
Он уже был в этом месте – сомнений быть не могло. Остатки здравого смысла ещё существовали в нём некоторое время, пока они с отцом не разобрали завал камней у восточной крепостной стены. За завалом обнаружились остатки смотровой башни, что само по себе не удивило никого из них. Впрочем, не очень удивило Грегори и то, что когда они сумели открыть дверь, Грегори увидел комнату, в которой абсолютно точно уже был. Сомнения ещё оставались у него, потому что до сих пор всё происходящее вполне вписывалось в рамки дежавю, и потому, дождавшись, когда отец уйдёт, а сам он останется в комнате с почерневшими остатками мебели в одиночестве, Грегори нажал на каменную плиту над остатками письменного стола. Соседний кирпич выскочил, приоткрывая щель. Грегори подковырнул его и, отодвинув в сторону, увидел связки драгоценных ожерелий и маленькую шкатулку. Грегори знал, что внутри. Там лежало кольцо с печаткой, оставленное его отцом. В тот миг он просто поймал себя на этой мысли: «оставленное моим отцом» - и только через несколько секунд понял, что он думает не о том отце, который только что договаривался с археологами, а о каком-то другом. Грегори пробрала дрожь, но эту мысль он принял относительно легко, потому что всегда был к ней готов. На всякий случай он открыл шкатулку и, бросив короткий взгляд на кольцо с гербом, снова захлопнул её. Он закрыл тайник и отцу говорить о нём не стал, решив, что сделать это никогда не поздно, а на следующий день, вернувшись в башню с сумкой, перегрузил туда всё, что нашёл. Впрочем, позднее он так и не решился ничего из этого продать – для той части его, которая убирала в тайник кольцо, все эти жемчуга не значили ничего. Он отлично помнил, что они достались семье легко – так же, как помнил и многие другие вещи, которые Грегори-младший никогда не знал. Например, назначение замковых бойниц и то, как правильно держать кавалерийское копьё.
Другая его часть понимала, как много эти предметы значат для той маленькой семьи, которая посвятила жизнь восстановлению замка Бро. В конце концов он всё-таки отдал драгоценности отцу, оставив себе только кольцо. Это было тем более честно, что и отец никогда не жалел для него ничего. Но кольцо должно было принадлежать только ему – оно было памятью о том, другом отце, и подтверждением того, что Грегори-младший Вьепон не сошёл с ума.
До двадцати пяти лет Грег жил так, как живут все – с поправкой на то, что занимался фехтованием и верховой ездой, а на рождественские каникулы ездил не в сельский домик на западном берегу, а в замок, стены которого постепенно вырастали из земли. Сам он в реконструкции участия почти не принимал, просто потому, что был ещё слишком мал. Он окончил колледж по специализации история Англии – отец никогда не требовал, чтобы Грег учился «по-настоящему нужному ремеслу». Он был романтиком и только радовался тому, что таким же точно растёт его сын. Грегори, в свою очередь, был рад пониманию, проявленному отцом.
Не минула его и обычная подростковая глупость, когда мнение друзей ценится выше всего – но настоящих глупостей он натворить так и не успел, потому что многое из того, что делали ровесники, казалось ему пошлым, бессмысленным, недостойной его суетой. Он заводил себе девушек, как это делали все, но никогда по-настоящему не подпускал их к себе - и не пускал их в своё сердце. Потом заводил парней, прекрасно зная, что и они никогда не войдут в его душу и в его дом. Там, в его груди, не могло быть никого – кроме одного. И когда в возрасте двадцати шести лет Грегори увидел юношу, сидящего на берегу реки в окружении картин, изображавших множество замков, тонущих в рассветной дымке, ему показалось, что мир, до сих пор собранный из осколков разноцветных камней, как драгоценный витраж, треснул пополам. Это мог быть только он – Данстан.
Грегори забросил всё. К тому времени он уже работал и сам зарабатывал вполне неплохо, но работа была заброшена на несколько долгих месяцев, потому что каждое утро он приходил сначала к реке, а потом и на Пикадилли, и смотрел, как работает Данстан.
Как и тогда, когда он впервые увидел замок Бро, Грегори всё больше вспоминал – и всё отчетливее понимал, почему это имя, «Данстан», отзывается такой болью в груди.
Данстан не должен был вспомнить того, что помнил он сам – как бы ни хотел Грегори подойти к нему, обнять и снова назвать по имени, которое помнил только он.
Он не ожидал, что Данстан тоже может помнить его. Когда Данстан впервые обмолвился о подобных вещах, Грегори пробрала дрожь – потому что это значило, что Данстан может вспомнить всё.
Но единожды не сдержавшись и заговорив, он уже не мог отступить назад. Данстан притягивал его лучше, чем любой магнит. Грегори мог стоять в стороне, когда просто смотрел на Данстана, и лицо юноши, полупрозрачный, будто истончившийся лист бумаги, профиль будил в его груди наслаждение, смешанное с болью. Он мог смотреть так часами, не делая ничего. Но когда Данстан говорил с ним, звал его к себе так, будто помнил что-то, будто точно так же хотел его – противиться уже не было сил. И Грегори чувствовал, как сдаёт стены своей крепости одну за другой.