Пуля для штрафника

В числе других лесозаготовщиков оказалось и отделение Аникина.
— Вот еще не хватало. Еще и курсы откроют, учить будут, — раздался чей-то недовольный голос.
— Заткнись, дурья башка! — пресек недовольство Андрей. — В подмогу нам людей присылают. Тут слушать и каждое слово ловить надо. Научат тебя, несмышленыша, как шкуру тебе свою сберечь, чтобы ты с седого Днестра не к рыбам на корм ушел, а к мамке с папкой.
— Молчи, дубина, и делай что говорят, — поддержали командира еще голоса. — А то будешь, как те штрафники, река им пухом.
Лесозаготовщиков тут же направили в обоз, за инструментарием. Получилось ко времени, потому что немцы начали обстрел прибрежных позиций. Несколько снарядов разорвались и неподалеку от построения роты. Перебежав дорогу аникинским, бегом понесли солдата из первого взвода. Лицо его было белым, как вымазанная известкой стена сельской хаты, а из развороченной осколком раны на бедре обильно капала кровь.
— Вовремя мы наряд на бревна получили… — по пути заметил Евменов, оглядываясь на взрывы, один за другим выраставшие около самого берега.
В обозе бойцов снабжали необходимым пиляще-рубящим инвентарем, а также выдавали сухой паек — по полбуханки черного солдатского хлеба и по консервной банке на троих. Сунув Аникину в руки топор, начхоз не преминул ухмыльнуться ему в лицо.
— Ну, чё, старшина, повезло, так сказать, со спиртиком? Или для тебя не нашлось в аптечке санинструктора ничего горячительного?
— А это не твое, так сказать, дело, старшина… — перекинув в руках полученный только что топор, веско и зло ответил ему Андрей. С опаской глянув на нетерпеливо танцующее в руках Аникина топорище, начхоз торопливо пробурчал, идя на попятный:
— Ладно, ладно, в бутылку не лезь… Из-за бабы еще рубиться удумал… Для лесозаготовок вон силушку побереги…
— Ты за мои силушки не беспокойся, старшина… — спокойно ответил Аникин и многозначительно добавил, почесав лезвием себе щеку: — И тоже… береги себя. А то бывает: против бабы — герой, а против мужского разговора — сопля соплей…
— Следующий! Следующий! — ничего Аникину не ответив, нервно закричал начхоз.
  
XIX
 
Время после построения полетело как-то быстро. Отделение поставили на череду тополей, которые росли ровнехоньким рядом вдоль некогда колхозного поля.
— Ишь, как вымахали… — завороженно, будто смакую предстоящую работу, проговорил Бондарь. — Аж рубить жалко.
— Ничего, Богдан Николаич, фашистов прогоним, колхозники новые тополя посадят… — заметил Попов.
— И то верно, — кивнул Бондарь. — Хоть что-то здравое от тебя услышал, Попов. Ну, взялись за гуж…
Аникинцы включились в работу со смаком, даже с наслаждением, в аккурат, как в пословице: лес рубят — щепки летят. Только не было в этих словах для солдат никакого второго смысла. Щепки так и летели во все стороны. Работа на лесозаготовках кипела. Топоры только и мелькали вверх-вниз, сплошным перестуком накладываясь на непрерывное «вжик-вжик» двух двуручных пил. Не часто на фронте удавалось приобщиться к мирному делу, до которого стосковались у всех руки. И вот уже никто не замечал ни дождя, насквозь промочившего шинели и полушубки, ни раскисшей грязи, в которой прочно увязали сапоги.
— Осторожно, берегись! — зычный окрик Бондаря расчистил от работающих место падения очередного дерева. И вот оно с шумом и треском, перекрывающим гул канонады, рухнуло в мокрую, мягкую, как перина, заждавшуюся хозяйских рук землю.
За рухнувшее дерево тут же брались топоры, стесывая сучья и ветки. Бондарь, методично, одним ударом оттяпывая толстенные суки, то и дело останавливался, принимаясь счищать налипавший на сапоги жирный, как черное масло, чернозем.
— Ну и землица, — не переставая, восхищался он. — Чистое сливочное — землица! Тут, небось, палку воткни, и плодоносить начнет.
— Богдан Николаич, ты лучше с бабой попробуй. Оно надежнее выходит. Насчет плодоношения.
— Ну, Попов, я тебе щас язык-то обкорнаю, — среди дружного хохота грозил Бондарь обухом языкатому остряку. — Заместо бревна пойдешь. Ты же у нас не тонешь. Ротный сказал использовать все подручные средства. А ты же у нас из того материала, который не тонет…
Топор в руках Аникина так и мелькал. Он чувствовал, как руки стосковались по мирному труду. Можно даже было представить, что бревна эти они заготавливали для какой-нибудь постройки. Хотя, конечно, в России избу или клуб из тополя никто строить не будет.
  
XX
 
Спал Андрей не больше часа. Но никакой усталости не ощущалось. Наоборот, что-то совершенно другое, похожее на опьянение, кружило ему голову, бурлило в жилах, будто молодое вино. Хотя никакого спирта он не пил, ни перед сном, ни тем более сейчас.
Нина… Он, в мокром полушубке махавший топором как заведенный, был здесь, сейчас, под хмурым низким небом. А мысли его — там, в тесной комнатенке, примыкавшей к большой «каса маре» [7], которую приспособили под батальонный лазарет. Андрей предлагал уйти куда-нибудь на сторону, приютиться у кого-то из местных. Но Нина неожиданно воспротивилась.
— Здесь раненые, — убеждающе шептал он.
— Раненые спят, — непреклонно отвечала она в ответ, касаясь его лица ладонями.
— Кто-то наверняка не спит.
— Ну и что?! Не их дело.
Андрей, беспокоясь больше за Нину, был удивлен ее реакцией. Он, уже ощущая, что теряет власть над своей выдержкой, предпринял последнюю попытку вразумить девушку.
— Нина, понимаешь, комбат… если узнает…
— Ну и пусть! — с неожиданной отчаянной бесшабашностью прошептала она. — Пусть узнает.
Горячая волна, вызванная жаркими, страстными поцелуями Нины, накрыла его с головой. Уже ни на что не обращая внимания, он, приподняв, обхватил ее и так, в охапке, осторожно отнес в ее комнатку.
«Люблю… люблю… по любви хочу…» — все шептала Нина, пока они, спеша урвать у войны секунды жизни, торопливо расстегивали пуговицы своих гимнастерок и скидывали в темноте свою одежду прямо на пол. Старая пружинная кровать Нины, пахнущая свежестью простыней, предательски заскрипела, и Андрей, подхватив налившееся тяжестью женственной красоты тело девушки, бережно опустился с ней прямо на пол, на брошенный посреди комнатушки полушубок
Они осыпали друг друга поцелуями, и она продолжала шептать, а потом уже не могла говорить, борясь с неодолимым желанием отозваться несдержанным стоном на каждое движение его сильного, ритмично напиравшего тела. Темнота и ласки Нины, ощущаемые на ощупь, впитываемые подсознанием, добавляли Андрею пьянящего ощущения полета и кружения, заставляли напрочь забыть, что кругом война и они — в самом эпицентре смертельного урагана, забыть, что и где с ним происходит и кто он такой. Забыть… забыть… забыть…
А потом они лежали на полушубке, постепенно, по капельке, обретая испарившееся вместе с росой любовного пота сознание, выплывая по чуть-чуть, потихонечку, из этого забытья.
Они опять возвращались в здесь и сейчас, где были артобстрелы и смерть, подготовка к переправе, где были комбат и начхоз. Где была война… Но еле уловимый запах цветущей сирени продолжал преследовать Андрея. Не отпускал он и здесь, среди стойкого, не перебиваемого даже стылым дождем запаха спиленной древесины.
  
XXI
 
Стволы, обтесав и распилив надвое, в несколько подходов отнесли к берегу. Аникина и других командиров тут же вызвали в командный пункт батальона. Туда уже прибыли передовые подразделения саперного полка.
В суматохе, передвижениях большого количества людей ощущалось, что затевается что-то серьезное. Видимо, ощущение это, минуя широкую водную преграду, по воздуху передалось немцам. Они стали еще сильнее обстреливать береговые позиции и дальние подступы к селу. К артиллерии добавились минометы. Какой-то новый, неясный гул вкрался в звуковую картину канонады с правого берега.