Ноль ноль ноль

И все же, как бы я ни пытался, я не могу понять – зачем связываться с этими историями? Ради денег? Славы? Званий? Карьеры? Все это ничто по сравнению с той ценой, которую придется заплатить, с риском, с постоянными перешептываниями, которые ты слышишь за спиной, куда бы ты ни шел. Когда ты сможешь рассказать, когда поймешь, как сделать этот рассказ захватывающим, когда научишься правильно дозировать правду и стиль, когда слова будут выходить у тебя из груди, изо рта и обретут свой звук, – тебя же первого они начнут раздражать. Ты сам, от всей души, первым возненавидишь себя. И не ты один. Тебя возненавидят те, кто тебя слушает, то есть те, кто делает это без какого-либо принуждения, – за то, что ты показываешь им эту мерзость. Потому что они будут постоянно чувствовать себя как бы стоящими перед зеркалом – почему я сам этого не сделал? Почему я этого не сказал? Почему я этого не понял? Боль становится резкой; а раненое животное часто бросается на других: это он врет, он делает это, чтобы сбить с толку, он продался, это все ради славы, ради денег. Когда ты пишешь о преступной власти, ты получаешь способность просматривать постройки, заседания парламента, людей, как книги. Берешь здание, держащееся на цементе, и представляешь себе, будто бы оно сделано из многих тысяч страниц, листая которые ты можешь прочесть, сколько за этой постройкой скрывается килограммов кокаина, сколько взяток и незаконных работников. Представь, что ты можешь делать так со всем, что видишь. Представь, что ты можешь пролистать таким же образом все, что тебя окружает. В эту секунду ты поймешь многое. Но наступит момент, когда тебе захочется оставить все книги закрытыми. Когда у тебя больше не останется сил перелистывать все вокруг.
Ты можешь думать, что заниматься всем этим – значит спасать мир. Восстанавливать справедливость. Возможно, отчасти это так. Но возможно – и особенно в данном случае, – ты должен заодно и принять на себя всю тяжесть положения маленького супергероя, лишенного какой бы то ни было власти. Принять, что ты, по сути дела, жалкий человечишко, который настолько переоценил собственные силы лишь потому, что никогда не доводил их до предела. Слово дает тебе значительно больше силы, чем могут вместить твое тело и твоя жизнь. Но правда – то есть моя правда – в том, что есть всего лишь одна причина, по которой ты можешь решиться влезть во все эти истории про бандитов, наркоторговцев, преступный бизнес и массовые убийства. Избегая любых утешений. Заявляя о полном отсутствии какого-либо “бальзама для души”. Осознавая, что тебе не станет лучше от того, что ты узнаешь. И все же ты постоянно пытаешься это узнать. А когда, наконец, узнаешь, начинаешь относиться ко всем вещам с презрением. Я говорю именно о вещах, о предметах. Ты тут же узнаешь, как они делаются, откуда они берутся и куда потом деваются.
И даже если тебе плохо, ты убеждаешь себя в том, что понять этот мир можно, только если влезать во все эти истории. Ты можешь быть распространителем слухов, хроникером, магистратом, полицейским, судьей, священником, социальным работником, учителем, антимафиозным активистом, писателем. Но даже если ты хорошо знаешь свое ремесло, это еще не значит, что твое призвание в жизни состоит в том, чтобы непременно стремиться стать частью всего этого. Стать частью – означает, что тебя доводят до износа, что тобой двигают, что портят все, чем ты живешь каждый день. Стать частью – означает, что ты держишь в голове карты городов со всеми стройками, с площадями, на которых толкают наркоту, с местами, где подписывались соглашения и где произошли самые заметные убийства. Стать частью, находиться внутри – не потому, что ты живешь на улице или, как Джо Пистоне [33], шесть лет внедряешься в какой-нибудь клан. Ты внутри, потому что это смысл твоего пребывания в мире. Я уже много лет назад решил стать частью всего этого. Не только потому, что я родился там, где все решали кланы, не только потому, что я видел, как умирали те, кто восстал против их власти, не только потому, что клевета отбивает у людей любое желание противостоять преступной власти. Погрузиться в дела наркоторговцев – единственное, что позволило бы мне понять все до конца. Увидеть человеческую слабость, физиологию власти, хрупкость отношений, эфемерность связей, безграничную власть денег и насилия. Полную несостоятельность всех учений, основанных на прекрасном и справедливом, на которых я вырос. Я понял, что кокаин – ось, вокруг которой вертится все. Что у боли есть только одно имя. Кокаин. Карта мира, конечно, расчерчивалась и нефтью, той самой, черной, о которой мы привыкли говорить; но также и белой нефтью – как называют кокаин нигерийские боссы. Карта мира строится на топливе – для машин и для человеческого тела. Топливо для машин – это нефть, а для тел – кокаин.
“Сербы. Точные, безжалостные и педантичные в плане пыток”.
“Чушь. Чеченцы. У них такие острые клинки, что ты и не заметишь, как уже лежишь на земле, истекая кровью”.
“Да они дилетанты по сравнению с либерийцами. Эти вырывают у тебя сердце, пока ты еще жив, и съедают его”.
Эта игра стара как мир. Классификация по степени жестокости, хит-парад самых кровожадных народов.
“А как же албанцы? Им недостаточно замочить только тебя. Они позаботятся и о будущих поколениях. Они избавляются от всего. И навсегда”.
“Румыны надевают тебе на голову пакет, привязывают руки за запястья к шее и дают времени делать свое дело”.
“Хорваты гвоздями прибивают твои ступни к полу, и тебе остается только молиться, чтобы смерть наступила как можно скорее”.
Эскалация террора, садизма, кровожадности продолжается еще сколько-то времени и доходит до непременного списка отрядов спецназа: французский Иностранный легион, Испанский легион, бразильский батальон специальных полицейских операций БОПЕ.
Я сижу за круглым столом. Люди вокруг меня обмениваются свидетельствами и перечисляют культурные особенности народов, с которыми свели самое близкое знакомство в ходе миротворческих операций в их странах. Эта садистская и немного расистская игра – своего рода обряд, который, как и все обряды, необходим. Это единственный доступный им способ сказать друг другу, что худшее позади, что они справились, что с этого момента начинается настоящая жизнь. Лучшая жизнь.
Я молчу. Я, как антрополог, должен как можно меньше вмешиваться, чтобы обряд прошел без помех. Лица гостей серьезны. Когда кто-то из них начинает говорить, он не смотрит в лицо тому, кто сидит напротив, или тому, кто говорил перед ним. Каждый рассказывает свою историю так, будто разговаривает сам с собой в пустой комнате, пытаясь убедить себя в том, что увиденное им – это абсолютное зло.
За все эти годы я слышал десятки таких классификаций – на собраниях, конгрессах, ужинах, над тарелкой пасты или в зале суда. Зачастую это были просто списки самых нечеловеческих проявлений жестокости, но по мере того как эти эпизоды один за другим собирались в моей голове, начал проявляться некий общий знаменатель, некая культурная особенность, которая упрямо возвращалась раз за разом. В генетическом наследии разных народов жестокости отводилось почетное место. Если совершить ошибку и приписать проявления жестокости или поведение людей на войне целому народу, то создание подобных классификаций станет чем-то похожим на демонстрацию мускулов, появившихся на теле после бесконечных часов в спортзале. Но даже за мускулами, призванными произвести впечатление на соперников, стоит жесткая и структурированная подготовка. Нет никакой импровизации, все должно быть четко спланировано. Выучено. То, что делает тебя настоящим человеком, – это выучка. И разница именно в том, чему ты учишься.
Жестокости учатся. С ней не рождаются. И хотя человек может родиться с предрасположенностями или может вырасти в семье, которая оставит ему в наследство гнев и жестокость, жестокости все же учат и учатся. Жестокость – это то, что передается от учителя к ученику. Одного импульса недостаточно, его еще нужно направить и оттренировать. Тело приучают к тому, что нужно освободиться от души, даже если ты не веришь в ее существование, даже если думаешь, что душа – это религиозная чушь, сказочный дымок, даже если для тебя все, что есть, – это нервы, волокна, вены и молочная кислота. И все же что-то там есть. Иначе как ты назовешь этот внутренний тормоз, который в последний момент не дает тебе дойти до предела? Сознание. Душа. У него много имен, но как бы он ни назывался, ты можешь сжать и сломать его. Думать, что жестокость присуща человеческому существу, удобно; и именно этот довод приводят для очистки совести те, кто не хотел бы столкнуться с ней лицом к лицу.