Дорога на Ксанаду

Позади меня все еще истошно орали павлины. И туг из-за изгороди на скалы рванули кролики. Но не два или три, а двадцать или тридцать.
Я повернулся и застыл, глядя на небо, месяц и звезду под ним. Исключительно яркое свечение, сказала бы Анна. Как успокаивает, что это был не Сириус — не то время года.
«О, Анна! — подумал я вдруг, испытывая небывалую усталость и даже почти злобу. О, Анна, Анна, why am I not happy?» [145]
И все же я представлял себе нас не стоящими на холме, прямо над обрывом, держащимися за руки в лучах заходящего солнца, позади луна, между нами кролики и т. д. Я видел нас на улицах Сохо: [146] мимо нас проходили вспотевшие праздно шатающиеся гуляки, спешащие бизнесмены или одержимые страстями искатели приключений. В конце концов мы сидим у моего любимого индейца, в прокуренном воздухе, среди гвалта посетителей, мы смотрим глубоко в глаза друг другу, беззаветно склонившись над порцией отличного Murgh Crema Masala. [147]
Потихоньку ночная идиллия начинала действовать мне на нервы.
  
18
 
Балладу о Кристабель можно пересказать очень быстро.
Полночь как на Женевском озере. Только вместо раскатов грома отовсюду слышны птичьи голоса. Совы разбудили спящего петуха. У сэра Леолайна, старого графа, есть не только беззубый дог, охраняющий их замок, но и одна-единственная любимая дочь. Она, в свою очередь, влюблена в юношу, находящегося вдали от нее. Он христианский рыцарь, по которому тоскует юная дева. Где он сейчас, бьет ли сарацин во имя Господа — нам не известно. Кристабель отправляется помолиться за своего возлюбленного в сосновый лес, залитый лунным светом, и находит себе мягкое местечко, покрытое мхом. Время действия: неопределенное клишированное средневековье; месяц, «который предшествует маю»; кроме того, Колридж добавляет (жители и гости Озерного края и так уже давно это знают): «Весна наступает здесь очень медленно». Место действия: не точные описания ландшафта — Борровдейл, Виндермир, Лангдейл-Пайкс, Брата-Хед. Владения сэра Леолайна предположительно находились неподалеку от Кесвика.
Итак, Кристабель в лесу, но ее молитвы перебивают чьи-то стоны. Совсем рядом. Мы узнаем, что это не ветер: он слишком слаб даже для того, чтобы «сдуть пряди волос со щеки милой девушки».
Это не такой звук, который заставляет такого, как, например, Шелли с криком выбегать в коридор, или тук, который был бы в состоянии обезглавить дерево в саду на вилле «Диодати».
Кристабель складывает под одеждой руки крестом и обходит дерево, на которое она молилась. С другой стороны она встречает «сияющую девочку, одетую в белое шелковое платье, смутно поблескивающее в лунном свете». Это Жеральдина.
Ее похитили пятеро воинов, силой схватили и привязали к белой лошади. Потом они преследовали ее сквозь тени ночи» и в конце концов высадили под этой елью. Воины, «быстрые, как ветер», скакали гоже на белых лошадях. «Одежда Жеральдины выглядит бледной», ее «ноги с голубыми венами босы, и «драгоценные камни, вплетенные в ее волосы, дико блестят».
Две белые девушки встречаются в полночь в лучах лунного света — монохромная идиллия. Но вскоре появляются и другие картины. Жеральдина, приглашенная Кристабель помолиться святой Деве Марии, от усталости не может говорить: Беззубый пес в ярости воет на луну, когда Жеральдина ступает на край разводного моста. А в зале из теплящихся поленьев, лежащих уже в «своей собственной золе», вырывается язык пламени, едва Жеральдина проходит мимо.
Кристабель, не замечая зловещих предзнаменований, приглашает Жеральдину к себе в комнату и наливает ей вина из диких цветов по рецепту матери, умершей еще при родах.
— Ах, любимая мамочка, — говорит Кристабель, — если бы ты была здесь!
Встречи с добрыми духами матерей совсем не по вкусу Жеральдине.
— Прочь, беспокойная мать! — кричит она высоким голосом. — У меня есть сила заставить тебя улететь.
Кажется, Кристабель не слышит ее.
— Прочь, женщина, прочь! Этот час мой! Разве ты тоже ее ангел-хранитель? Этот час отдан мне.
Милая Кристабель только сейчас наконец-то что-то услышала. Но она только опускается на колени и поднимает к небу голубые глаза (в этот момент, кажется, и добрые, и злые духи покинули Колриджа). Она по-своему толкует взрыв гнева гостьи: дикая погоня на белом коне сбила Жеральдину с толку. В конце концов они собираются лечь спать, и Жеральдина предлагает: «Раздевайтесь же, а мне нужно еще помолиться». Затем следует известная сцена, благодаря которой Колридж появился на страницах сайта www.lesbianpoetry.com.
В описании коварной Жеральдины Колридж полностью полагается на фантазию своих читателей. Но тем не менее Кристабель теряет дар речи, когда ее гостья сбрасывает с себя шелковую одежду. В конце концов, откровенные сцены ранних изданий (зеленоватый блеск чешуйчатой кожи, изъеденное личинками тело, вонь и деформация разлагающегося тела) были устранены в пользу простых форм:
 
 
Behold! Her bosom and half her side —
 
A sight to dream of, not to tell!
 
О shield her! Shield sweet Cristabel!
 
 
 
Sieh! Ihr Busen und ihre Seite zur Hälfte —
 
Ein Anblick zum Träumen und nicht zum Aussprechen!
 
О beschirmt sie! Beschirmt die liebliche Cristabel! [148]
 
 
Но Кристабель совсем не хочет защищаться, когда Жеральдина обнимает ее и шепчет на ухо то пророчество, которое так напугало молодого Шелли. Как над океаном старого моряка, над лесом Лангдейла луна становится ареной для всякой нечисти. И там, где останавливается лунная богиня, время отмеряется звездами.
 
 
A star hath set, a star hath risen,
 
О Geraldine! Since arms of thine
 
Have been the lovely lady's prison.
 
О Geraldine! One hour was thine.
 
 
 
Ein Stern ist versunken, ein Stern ist aufgegangen,
 
О Geraldine! Seitdem deine Arme
 
Das liebliche Fräulein gefangen haben.
 
О Geraldine! Eine Stunde war dein. [149]
 
 
Даже ночные птицы не пели весь этот час, поддавшись чарам Жеральдины. Когда же Кристабель просыпается, из ее глаз по щекам льются слезы; она плачет и смеется одновременно. К ее ногам снова приливает кровь, и ей от этого щекотно. Жеральдина стала этой ночью еще прекраснее, «она вдоволь напилась с благословения сна»! Взоры обеих женщин встречаются, и Кристабель «приветствует» обольстительницу «в таком смятении души, когда резвые сны постепенно оставляют ее».
Все это звучит совсем иначе после изнасилования полусгнившим монстром. В головокружительном темпе свойства Жеральдины колеблются между «божественными» и «рептилиеподобными». Колридж загоняет воображение читателей в пустыню парадокса при помощи смелых набегов. Он подталкивает их к тому, чтобы они сами рисовали себе в воздухе экстремально отвратительную и в то же время притягательную фигуру Фаты Морганы. Или заставляет их мечтать о ней.
Когда же даму представили старому хозяину имения, у него бешено заколотилось сердце. И не только потому, что незнакомка выглядела «сияюще прекрасно» и т. д. Она представилась ему дочерью его старого, от безумия согрешившего друга, сэра Роланда де Вокс из Трайермейна. Он дрожит от негодования и клянется «вытрясти мерзкие души из тел» ее похитителей (тех, на быстрых белых конях). Когда сэр Леолайн обнимает Жеральдину, у Кристабель случается видение: