Год багульника. Тринадцатая луна
Ее ресницы задрожали, Кравой заметил, как уголки ее бледных губ несколько раз дернулись. Словно через силу она подняла на него глаза. Их взгляды встретились.
— Отпусти меня, Кравой… — чуть слышно прошептала она. — Я должна уйти.
Несколько мгновений оба стояли неподвижно. По щекам Моав текли крупные слезы, и вкус их был горьким, как ядовитый сок полыни. Кравой молча сделал шаг вперед, подойдя к ней совсем близко, его губы коснулись ее волос.
— Ты уверена, что поступаешь правильно?.. — тихо-тихо спросил он.
— Да, — так же тихо ответила она.
— И ты обещаешь, что будешь счастлива?
Она вздрогнула — Кравой даже на расстоянии почувствовал, как заколотилось ее сердце. Не поднимая глаз, она чуть заметно кивнула.
— Тогда это все, что я хотел узнать…
Он осторожно привлек Моав к себе на грудь. Ее голова безвольно упала на золотое шитье, она тихонько всхлипывала в его объятьях. Неожиданно она подняла лицо — бледные губы дрожали, страдающий взгляд был полон отчаянья.
— Кравой…
— Что, мое счастье?!
Она заговорила торопливо, ее голос то и дело прерывался:
— Скажи, если бы у тебя было какое-нибудь желание… ну очень большое, и был бы лишь один шанс из тысячи, что оно сбудется, и ради этого призрачного шанса пришлось бы ждать — долго ждать! — что бы ты сделал?!
— Я бы ждал.
— Долго?
— Всю жизнь.
Моав сглотнула.
— А если бы ты понял, что надежды уже почти совсем не осталось?
— Я бы все равно продолжал ждать…
— Что ты говоришь?! Жизнь же не бесконечна, даже у высоких магов! — с болью в голосе воскликнула она.
— Это не повод делать ее к тому же еще и бессмысленной, — ответил он.
Моав порывисто прильнула к нему, уткнувшись в его одежду. Жрец солнца растерялся еще больше — он не знал, что сказать, что сделать, чтобы успокоить ее! До него донесся задавленный, чуть слышный голос, едва похожий на звонкий голосок маленькой веллары:
— Ты веришь в чудеса? В настоящие чудеса…
— Да, — тихо ответил он, целуя темнеющий пробор в ее волосах.
Больше она ничего не сказала. Лучи бледной зари уже разгоняли ночной холод, а Кравой все еще бережно гладил бело-лунные волосы эллари, уговаривал не плакать, хотя чувствовал, что даже само солнце не сможет развеять горе, которого он даже не знал.
Моав покинула Рас-Сильван на рассвете — через Лунные ворота, так же как и явилась. Не увидевшись напоследок ни с Кравоем, ни с кем другим из своих друзей — старшая веллара никогда не любила прощаться. В зале Лунного Света ее провожал лишь отец — без лишних расспросов и разговоров. Да и о чем было спрашивать дочь князю Рас-Сильвана, если она уже все ему рассказала… Когда Лунные ворота закрылись, Лагд еще долго стоял в опустевшем зале; те, кто давно его знал, наверняка заметили б, как всего за одно мгновение постарели синие глаза веллара.