Ламповой сажей на пересохшем папирусе

  
Волхвы
 
 
 
Приходят волхвы: Каспар, Бальтазар, Мельхиор.
 
Приносят дары: золото, смирну, ладан,
 
и призывает к радости горний хор,
 
но Мельхиор суров,
 
Бальтазар заплакан,
 
а про Каспара лучше не говорить,
 
поскольку своё лицо он в пути утратил.
 
 
 
Зачем вы, к чему вы, немые мои цари,
 
стоите понуро в несдержанном снегопаде,
 
и на плечах ваших к небу растут холмы,
 
и пахнут ладони ваши огнём хурмы,
 
не донесённым до рта моего и на этот раз?
 
 
 
Смотрят волхвы.
 
Самый юный — зеленоглаз,
 
старый — очами светел,
 
и с глазом вороньим третий:
 
чёрным, как ягода дикого злого тёрна,
 
тусклым и мёртвым,
 
как в срок не взошедшие зёрна.
 
 
 
Я раскрываю дверь — заходите, мол,
 
скатертью белой покрою усталый стол,
 
выставлю чашки — прабабкин ещё сервиз.
 
Но Бальтазар и Каспар молча смотрят вниз,
 
а Мельхиор улыбается вдруг светло,
 
точно пронёс Всевышний густое зло
 
мимо него, ни капли не уронив.
 
Солнце благословенной страны олив
 
пляшет в его ладони безумной жрицей.
 
 
 
Падает снег, несдержан и вечно юн,
 
где-то поёт незримая Гамаюн,
 
воображая себя то девой, то райской птицей,
 
и этот сон мне долгую вечность снится.
 
 
 
Собственно, чем он хуже, чем прочий бред?
 
 
 
Тянутся мимо тысячи тысяч лет.
 
Свет, темнота и снова неверный свет...
 
Времени нет,
 
в здешнем чистилище времени тоже нет.
 
 
  
Вдохни
 
 
 
И как из темноты не изъять свет,
 
и как из тишины не извлечь звук,
 
так и от бытия не отделить смерть,
 
поскольку бытия, как и смерти, нет.
 
 
 
Есть влажная глина, гончарный круг,
 
мерное вращение, нога на педали,
 
рука, вспорхнувшая на плечо,
 
любящий взгляд, и едва ли
 
нужно что-либо ещё...
 
 
 
Разве что тихий вечер, горчинка винная
 
в глиняной кружке, сыр со слезой,
 
новая книга, прочтённая наполовину, и
 
ходики, ухающие совой,
 
мотыльки, принимающие свечение,
 
ночь, и над ночью огни —
 
плавно текущие над головой
 
реки небесные, звёздные ильмени,
 
и новый сосуд, ждущий одушевления.
 
 
 
Вдохни...
 
 
  
Сны Азраила ждут
 
 
 
Ничейны слова мои, неприкаянны, не у дел,
 
как сны Азраила, висящие на гвозде,
 
что вбит в пустоту, но является осью мира.
 
 
 
Слова эти, колки, как клинопись юкагиров,
 
зовут меня: «Ир-р-аа...»
 
 
 
Зачем-то зовут, но приходят опять незвано,
 
и речь их резка, и отрывиста, и гортанна,
 
и мне бы не слышать, но снова шуршат страницы,
 
и мне бы не видеть, да вечность уже не спится.
 
 
 
А мир кружится,
 
и время спешит,
 
только гвоздь, пробивающий пустоту,
 
пока ещё держит,
 
и сны Азраила ждут,
 
когда проведёт последнего преданный серафим
 
сквозь жаркие воды,
 
сквозь стынь бесконечных зим,
 
туда, где всё сущее станет единым Словом —
 
умрёт, а потом воскреснет, сложившись снова
 
в те звуки, которых не вымолвит мой язык.
 
 
 
Пока же, всегда неждан, навсегда безлик,
 
ведёт по непрочным льдам, по горящим рекам
 
дрожащую душу прозревшего смерть человека
 
уставший донельзя, измученный серафим
 
и ждёт, когда сны сойдут и возлягут с ним.
 
 
  
От Лилит
 
 
 
...А дела всё такие же — тишь да гладь,
 
лишь когда-никогда переблуда-ветер
 
листья жухлые в смерче ручном повертит
 
да на стылую землю уронит спать.
 
 
 
...А живу ничего — ничего, и ладно.
 
Всякой новости срок, да не всякой рад.
 
Облетает и хохлится райский сад;
 
уводимые в зиму инстинктом стадным,
 
змеи жмутся к корням, открывая сны,
 
что черны и бездонны — но что мне змеи?
 
Им воздастся по лету, тебе — по вере,
 
ну, а мне остается лишь спорить с Ним.
 
 
 
...А что Он?
 
Он всё так же — везде и всюду,
 
как вселенная, полон, как сердце, пуст.
 
Вон, в грядущем вселился в горящий куст,
 
и твой дальний, но кровный, поверил в чудо.
 
 
 
...А меня... нет, никто.
 
И с детьми не вышло.
 
Да и я никого.
 
Ни к чему теперь.
 
 
 
Бесконечный мой век разделяет зверь —
 
белоснежный, яростный и неслышный —
 
я зову его Время.
 
 
 
...Приветы Еве,
 
многочисленным чадам и домочадцам.
 
 
 
С пожеланьем плодиться и размножаться,
 
населять и наследовать —
 
без обид, не твоя и ничья, но останусь первой,
 
демоница,
 
                          заноза твоя,
 
 
 
                                                             Лилит.
 
 
  
Все, кого я любила
 
 
 
Все, кого я любила, стали солью земли —
 
потому-то вокруг солончаки да степи.
 
Ни тебе палисада, ни малин разлюли.
 
...
 
Детский лепет.
 
Всюду жизнь.
 
Где нет роз — галофиты растут,
 
тамарисковый сок манной сыплется с ветки;
 
харит дочь патриарх, закрывая на блуд
 
многотонные веки.
 
...
 
Если цель далека, оправдается всё —
 
вон, и масок не счесть у доступной морали.
 
Тот, кто верит бездумно, от правды спасён.
 
А иных — забросают.
 
...
 
Ничего не меняется. Времени нет.
 
Собирается жизнь из бэушных молекул,
 
но, сколь пристально ты не смотрел бы — извне
 
не узнать человека.
 
Тонет в плаче цикадном короткий закат,
 
драматический пыл затянулся, как праздник.
 
...
 
Трепеща, саранчовые стаи летят
 
из египетских казней.