Побег из Рая
— Моя врач согласна, только думаю, что они (КГБ) меня хотят в этом каменном мешке до самой смерти продержать. Ксению, жену, так запугали, что она даже боится навестить меня, — пожаловался он.
Главный врач больницы Лисоченко Владимир Ефимович был в своём кабинете. Быстро пробежав глазами по заявлению мамы и отложив его в сторону, он стал с вниманием следователя рассматривать каждую страницу её паспорта.
— Зачем вам это надо? — вдруг спросил он. — Соколов — тяжелобольной человек, старый лагерник и рецидивист.
— Я знаю Валентина и моя семья хочет забрать его отсюда, — настаивал я, не желая вступать с ним в дискуссию.
— Вы просто не представляете на что вы себя обрекаете. Он сразу начнет писать стихи как только окажется у вас! Вы это понимаете?
— Ну и пусть пишет на здоровье!
— Я не могу сам решить вопрос о выписке. Это в компетенции только областного здравотдела, — сменил тему Лисоченко и начал упорно звонить в облздравотдел, поглядывая подозрительно на меня. К моему счастью на другом конце провода не поднимали трубку.
«Какой может быть здравотдел в шесть часов вечера? Сейчас дежурный в КГБ поднимет трубку и получать мне сегодня вечером сульфазин в надзорной палате», — подумал я.
— Приходи завтра к десяти утра, — потеряв надежду дозвониться, предложил главрач.
* * *Страшно как и пусто какЖить под знаком пустяка.Пусто как и страшно какОставаться в дураках,Сколько раз душа вползалаВ голубой пролёт вокзала!Страшно тут и пусто тут:Ветры чёрные метут,Ветры черные цветутТут.Домой в Кривой Рог я вернулся один.
Миша ушел отмечаться в психдиспансер. Врач его приветливо встретил, нажав под столом на кнопку, вызывая санитаров. Санитары скрутили брата и потащили в надзорную палату. Тут же явился к нему главрач диспансера со свитой врачей.
— Зачем ты ездил к Соколову в Новошахтинск? — стал допытываться он у брата.
— Не знаю я никакого Соколова, — отпирался брат.
Врачи поняли, что осечка вышла и отпустили Мишу. Домой мы вернулись почти одновременно.
— Меня сейчас в диспансере о твоей поездке допрашивали, — первое, что он сообщил мне.
Не дожидаясь пока за мной явятся,я быстро собрал вещи,надеясь как можно скорее уехать с Украины,где похоже, терпению властей подходил конец.С этого дня всю переписку и материальную поддержку с Валентином Петровичем Соколовым вели мои родители, особенно старалась мама. Скоро она узнала, что из Новошахтинской больницы его вернули обратно в Черняховск.
Фото из тюремного архива 1958 года.Видео о В. Соколове. http://www.youtube.com/watch?v=hCQM-_Du0Ec и http://www.youtube.com/watch?v=Zzp9S_Rml98.О смерти Валентина я узнал в 1984 году, находясь в заключении с 1982 года в одном из уголовных лагерей Казахстана за свою принадлежность к Независимому движению за Мир.
* * *Плакаты, плакаты, плакаты…Посулов искусственный мед.На троне вверху бюрократы,Внизу — прокаженный народ.А выше — ступени, ступени.На каждой ступени чины.И знамя. На знамени Ленин,Реликвия страшной страны.Валентин Антропов, бывший политзаключённый, вспоминает: «Валентин Соколов возвращался из Новошахтинской психоневрологического диспансера вновь через нарсуд в Черняховскую тюрьму-психушку, в общем-то ни за что. Из больницы общего типа его не выписывали по указке КГБ, так как слишком, уж боялись его крамольных стихов (вроде „Стреляйте красных“, „Барон“ и др.). На свободу его не выпустили, а сфабриковали дело, суд вынес такое определение: заставлял больных жевать сухой чай, способствовал побегу двух принудчиков, проводил антисоветскую пропаганду — в сумасшедшем доме!
И так — дурхата №111 для душевнобольных в Новочеркасской тюрьме, где я встретился с Соколовым. Вспоминает Валентин Антропов. Валентин Петрович очень обрадовался, что я в какой-то мере литератор. С февраля по 18 мая 1981 года мы находились с ним вместе. Мою душу, как парус, он наполнил своими стихами:
* * *А начальник из волчка —Глаза черная точка.Ненависти из зрачкаПулеметная строчка.Он понимал, что едет в последний раз, что больше не выдержит нейролептических инъекций, что дни его сочтены. Валентин Петрович стал лихорадочно перекладывать из своей головы в мою память свои последние стихи. Обладая феноменальной памятью, я выучил наизусть 250 его стихотворений и три поэмы.
Надо сказать, что в это время Валентин Петрович страшно болел астмой. Подчас приступы доходили до удушья.
Я по 20-30 минут бил в железную дверь алюминевой миской, требуя прихода врача. Как всегда являлась мерзкая фельдшерица, делала поэту укол, оставляла две таблетки теофедрина, и так до следующего приступа. Однажды к нам в бокс подсадили буйного верзилу, который спросил:
— Сколько нас?
Валентин Зэка ответил:
— С тобой трое…
— Ну, к утру будет меньше, — заявил верзила и поведал нам, что его кличка „Мамонт“.
Мы насторожились и решили спать по очереди. Под утро верзила вдруг стал душить меня сонного. Валентин Петрович схватил со стола большой алюминиевый чайник с водой и со всего маху ударил идиота по голове. Тот осел. Потом, очухавшись, напал на Валентина. Вскоре очнулся я. И прямым ударом в челюсть повёрг агрессора на пол. Мы его связали, а вскоре подоспели надзиратели. Валентин Петрович не без основания заметил:
— Не исключена возможность, что КГБисты специально подсадили к нам в камеру этого душегуба. Если бы я заснул, то к утру мы были бы готовые…
Слава Богу, что после этого нас оставили в покое. За этот немалый промежуток времени я много узнал о поэте.
Он рассказал мне, что в 1948 году он был приговорён за стихи к 10 годам лишения свободы по пресловутой 58-й статье УК РСФСР, а по освобождению, в 1958 году, ему тут же вновь дают 10 лет по этой же статье. Отбыв за инакомыслие 20 лет, Валентин Петрович друзьями-„политиками“ был приглашён в город Новошахтинск. Власти города решили убрать неугодного им поэта. В 1970 году, ему впаяли три года по 206-й статье УК РСФСР, но потом сократили срок до года, потому как не за что было: главное властям хотелось сделать из политического Поэта просто уголовника. В 1972 году по той же статье за хулиганство, советский справедливый суд приговаривает ещё к 5 годам лагерей. Срок свой среди уголовников он отбыл, как он мне говорил трудно, потому что среди воров, наркоманов, лжебизнесменов его как поэта с социальным прицелом не понимали, и он все пять лет жил под кличкой Фашист».
* * *Они меня так травили,Как травят больного пса.Косые взгляды, как вилы,Глаза, как два колеса.А мне только девочку жалко:Осталась среди собакИ смотрит светло и жаркоВо мрак.
