Бал был бел

  
Давняя
 
 
 
Что ты, княже, говорил, когда солнце меркло?
 
Ты сказал, что лучше смерть, нежели полон.
 
И стоим, окружены, у речушки мелкой,
 
и поганые идут с четырёх сторон.
 
 
 
Веют стрелами ветра, жаждой рты спаяло,
 
тесно сдвинуты щиты, отворён колчан.
 
Нам отсюда не уйти, с берега Каялы, —
 
перерезал все пути половец Кончак.
 
 
 
Что ты, княже, говорил в час, когда затменье
 
пало на твои полки вороным крылом?
 
Ты сказал, что только смерд верует в знаменья,
 
и ещё сказал, что смерть — лучше, чем полон.
 
 
 
Так гори, сгорай, трава, под последней битвой!
 
Бей, пока в руке клинок и в очах светло!..
 
Вся дружина полегла возле речки быстрой,
 
ну а князь пошёл в полон — из седла в седло.
 
 
 
Что ты, княже, говорил яростно и гордо?
 
Дескать, Дону зачерпнуть в золотой шелом…
 
И лежу на берегу со стрелою в горле,
 
потому что лучше смерть, нежели полон.
 
 
 
Не оглядывайся, князь, право же, не стоит —
 
лучше думай, как бы стать сватом Кончаку.
 
Не обидит свата сват и побег подстроит,
 
и напишет кто-нибудь «Слово о полку».
 
 
1983
 
  
«В южной местности гористой…»
 
 
 
В южной местности гористой
 
на краю пустыни длинной
 
рассказали гитаристу
 
про старинные руины.
 
 
 
Рассказали — и гортанным
 
мёртвым именем назвали.
 
И ушёл он по барханам
 
к серым контурам развалин.
 
 
 
Брёл по зыби золотистой —
 
просто так, из любопытства
 
поглядеть и возвратиться.
 
Поглядел — не возвратился.
 
 
 
Он нашел меж серых склепов,
 
где кончался мёртвый город
 
оловянный серый слепок
 
с человеческого горла.
 
 
 
Там, в толпе цветасто-тесной,
 
там, за белой толщей праха,
 
кто-то пел не просто песню,
 
кто-то пел не просто правду.
 
 
 
Значит, слово било в сердце,
 
убивало, помыкало,
 
коль одно осталось средство —
 
ковшик жидкого металла.
 
 
 
Но не знал палач усердный,
 
запечатав глотку эту,
 
что отлил в металле сером
 
первый памятник поэту.
 
 
 
Храмы — рухнули. И ныне
 
равнодушно смотрят горы:
 
что осталось от твердыни?
 
Оловянный слепок с горла.
 
 
 
От прославленной столицы —
 
слиток серого металла.
 
Было страшно возвратиться,
 
страшно было взять гитару —
 
 
 
и начать, как начинали
 
до тебя, — отважно, скорбно,
 
точно зная, что в финале —
 
оловянный слепок с горла.
 
 
1982
 
  
«О величии идей…»
 
 
 
О величии идей
 
говорить пока не будем.
 
Просто жалко мне людей,
 
что попали в лапы к людям.
 
 
 
Как-нибудь в конце концов
 
мы сведём концы с концами.
 
А пока что жаль отцов
 
арестованных отцами.
 
 
 
Покривив печально рот,
 
так и ходишь криворотым.
 
Мол, хороший был народ,
 
уничтоженный народом.
 
 
1989
 
  
Сюжет
 
 
 
Допустим, брошу. Белая горячка
 
дня через два призна́ет пораженье.
 
Из нежно промываемых извилин
 
уйдут кошмары скорбной чередой:
 
пальба из танков, Горби, перестройка,
 
культ личности, Октябрьское восстанье,
 
потом — отмена крепостного права
 
и, может быть, Крещение Руси…
 
 
 
Но тут заголосит дверной звонок.
 
Открою. И, сердито сдвинув брови,
 
войдут четыре человека в штатском,
 
захлопнут дверь, отрежут телефон
 
и скажут: «Зверь! Ты о других подумал?
 
Ну хоть о нас — плодах твоей горячки?» —
 
и, с дребезгом поставив ящик водки,
 
достанут чисто вымытый стакан.
 
 
1995
 
  
Песенка о варягах
 
 
 
Говорят, что варяги тоже были славяне:
 
уходили в запои, залезали в долги;
 
выражались коряво, да такими словами,
 
что тряслись-прогибались в теремах потолки.
 
 
 
Ну а мы-то не знали, кто такие варяги.
 
Мы-то думали: немцы, культурный народ.
 
Вмиг отучат от браги, уничтожат коряги
 
и засыплют овраги у широких ворот.
 
 
 
От корявых посадов — неприятный осадок.
 
Вместо храма — с десяток суковатых полен.
 
Проживи без варягов, если поле в корягах
 
и под каждой корягой — нетрезвый словен!
 
 
 
И явились варяги. Там такие ребята…
 
За версту перегаром и мат-перемат!
 
И от ихнего мата стало поле горбато
 
и опасно прогнулись потолки в теремах…
 
 
 
Говорят, что варяги тоже были славяне.
 
И тогда говорили, и теперь говорят.
 
И какой тут порядок, если поле — в корягах
 
и под каждой корягой — нетрезвый варяг!
 
 
1987
 
  
«Полистаешь наугад…»
 
 
 
Полистаешь наугад —
 
всё расстрелы да застенки.
 
От Памира до Карпат
 
нет невыщербленной стенки.
 
Вот и думается мне:
 
до чего же я ничтожен,
 
если в этакой стране
 
до сих пор не уничтожен?
 
 
1995