Красноармеец Краснофлотец № 21-22 ((ноябрь 1937))

 
 
Пулемет дрожат от напряженья,
 
Веер пуль и невидим и густ.
 
Ловит мушка дальние мишени,
 
Без усилий подается спуск.
 
Или глаз устал от напряженья.
 
Или порох вдруг пахнул дымком —
 
Показались дальние мишени
 
Яростно поднявшимся врагом.
 
Он идет
 
Все ближе, ближе, ближе.
 
Солнце пробегает по штыкам.
 
Пулемет мой хладнокровно нижет
 
Струями по выросшим врагам.
 
Пулемет замолк…
 
И все понятно.
 
Все на месте
 
В ярком блеске дня.
 
С выдержкой
 
И со стрельбой отличной
 
Поздравляет командир меня.
 
 
Б. Макушенко
 
(Казак 10-й Терско-Ставропольской дивизии)
 
Краснофлотская плясовая
 
 
Эх, топни нога!
 
В кобуре — наган.
 
На линкоре— бронь.
 
Веселей, гармонь.
 
Гармонь мол,
 
Голосистая.
 
У колхоза рожь—
 
Колосистая.
 
Эх, яблочко,
 
Поплясать люблю.
 
Каблуком о пол
 
Хорошо дроблю,
 
Лента вилась—
 
Не завилась,
 
Лента вьется
 
На ветру.
 
Воевать сестра
 
Училась,
 
Я стрелять
 
Учил сестру.
 
Говорит волна:
 
«Началась война».
 
Мы в ответ волне:
 
«Быть врагу на дне».
 
Эх, яблочко,
 
Переспелое.
 
Моряки свое
 
Дело сделают.
 
Эх, яблочко,
 
Да колхозное!
 
Стал Балтийский флот
 
Силой грозною.
 
 
В. Кащеев
 
(Артиллерийская школа. Краснознаменный Балтийский флот)
 
  
У КОСТРА
 
Новая охапка сушняка, брошенная в костер, вспыхнула ярким пламенем, освещая загорелые лица бойцов. Тишину крадущейся ночи нарушал бурливый шум горной речушки, катившей свои мутные воды через острые выступы камней и завалы бурелома. Недалеко от костра иногда слышен был беспокойный топот лошадей, встревоженных запахом таежного зверя.
— Должно быть, опять волки? — ни к кому не обращаясь, сказал красноармеец.
— Может, и волки, — согласился седой проводник.
Это был местный житель Никита Матвеевич, старик лет семидесяти, а может быть, и восьмидесяти, страстный охотник, которого хорошо знали во всех окрестных становищах и зимовках. Несмотря на свой возраст, он сохранил редкую бодрость, легко делая переходы в тридцать и даже сорок километров.
— Эх, быть бы в его возрасте таким, как он! От лошади отказался — пешком идет, — говорили с уважением и некоторой завистью бойцы, глядя на немного сгорбленную, но подвижную фигуру Никиты Матвеевича, на его неторопливую, но быструю походку.
Сегодня был особенно трудный переход: тучи слепней и оводов не давали покоя, бурные речки и бурелом преграждали путь, крутые подъемы и спуски по острым камням измотали людей и животных. В сумерках в лощине у ручья раскинули бивуак. У каждого нашлось дело — кто готовил ужин или чай, кто чинил обувь, кто пробовал свои архитектурные способности, сооружая шалаш из коры, а Коля Волжанин, страстный рыболов, бродил около ручья, силясь уловить в воде отблески серебристой чешуи горбуши.
Проводник сидел на корточках, спиной прислонившись к дереву, и дымил самодельной трубкой, порой бросая из-под нависших белых бровей пытливые взгляды на красноармейцев.
— Что так смотришь, Никита Матвеевич? — обратился к нему один из бойцов, поймав на себе его взгляд.
— Смотрю вот я и диву даюсь. Не жизнь у вас, а прямо малина.
В тени послышался смех.
— Да уж, хороша малина, — отозвался кто-то, вспоминая трудности дневного перехода.
— А скажешь, не малина? Эх, мил человек, не служил ты раньше, вот и не знаешь, как солдат жил.
Старик сделал большую затяжку из трубки и продолжал:
 Старик сделал большую затяжку из трубки и продолжал… 
— В памяти у меня офицер один. Такой здоровый, да жирный был, что народ диву давался. Жил он у нас в деревне, в отдельном доме. Ох, и издевался он, толстобрюхий, над солдатами. Бывало, поедет на лошади в тайгу, остановится около крутой сопки и приказывает солдатам нести его на сопку на руках. А чуть что не по его — сейчас начинает морду бить. Прикажет наложить в мешки камней, и — неси в деревню. Целую гору за лето натаскали. А вы что? Ежели кто получит царапину — командир сам перевязку делает, а сегодня вот тот, — проводник мотнул бородой на одного из бойцов, — ногу, что ли, потер, так командир взял у него винтовку и мешок, да сам и понес. Разве раньше это было? Мне-то, постороннему человеку, виднее. Вы за своим командиром, что за матерью хорошей живете.
Бойцы молчали.
— А что, отец, давно по тайге-то ходишь? — нарушил молчание один из бойцов.
— По тайге-то? Без малого полста лет, как из солдат пришел.
— Поди страшно, зверей много всяких.
— Зверья-то много. Только зверя, мил человек, не бойся. А вот раньше, действительно, страшно было. Не зверя, а человека люди боялись. Человек в тайге хуже зверя был.
Никита Матвеевич задумчиво посмотрел на костер, глубоко вздохнул и начал:
— В те времена партизанил я. Семеновцы тут у нас ходили. Те, которые против них были, в тайге хоронились. А белобандиты выследят, нападут на стан, кого перебьют, кто убежит, а малых детей, — ходить кои не умели — проколют штыками и на таком вот костре жарят… живых-то… Помню, пришли к нам в деревню, поймали нашего вожака на улице, тут-же пристрелили и бросили. Поутру бабы подобрали — жив еще был, сволокли в подполье и там лечили тайком. Узнали, сволочи. Пришли, полезли под пол, выволокли, прикладами забили.
Старик остановился, затянулся и продолжал:
— А его брата больного с постели стащили. Выволокли на улицу, привязали к телеге и поехали в кабак. Всего в куски разорвали. Всю семью изничтожили. Бабу молодую, сноху, за водкой послали, а сами ей пуль десять в спину-то. Так и легла на дороге. Ребятишки, одному пять, а другому шесть годков, бегут к ней и кричат: «Мама, ма-ма!» А офицер выскочил с наганом, кричит: «Бей их, вырастут, тоже по сопкам бегать будут». Меньшего тут же застрелили и собакам бросили, а большему набили в рот соли с опилками…
За палаткой послышался треск сучьев, кто-то шел к костру. Команда насторожилась, щелкнули затворы винтовок, глаза сверлили окружающую тьму. На мгновенье наступила тишина, потом вдруг снова затрещали сучья, что-то хрюкнуло и, ломая на пути сухие ветки, помчалось в тайгу.
— Кабан! — весело проговорил проводник, — надо было выстрелить.
— Все равно, не попал бы.
— Кто знает? Я углядел, где он остановился, да он учуял и побежал.
— Настоящие охотники всегда на рев стреляют, — заметил один из красноармейцев-сверхсрочников, проводивший третье лето в тайге.