Голоса чертовски тонки. Новые истории из фантастического мира Шекспира

А сейчас – попросим этих двоих остаться здесь до тех пор, пока мы не узнаем правду.
Орсино рубанул по воздуху сжатой в кулак рукой.
– Я не стану просить! Они и без того останутся здесь – в надежнейшей из моих темниц. Я не позволю эльфу вновь ускользнуть из моих рук, если эта шавка в самом деле Вертумн. Уильям! Подойди ко мне, мой верный Уильям. Отведи эту женщину и ее пса в темницу, да присмотри, чтобы им принесли еды и питья.
В темницу… Снова в плену… Его таскают с места на место, из жизни в жизнь… Похоже, такова уж его природная сущность.
– А я пока что отправлю послание царице фей, – добавила Малхи. – Если не ошибаюсь, мне она ответит – в память о прошлых услугах. А если это действительно Вертумн, она явится сюда сама во всей красе своего гнева.
– Она сообщит обо всем Оберону, – буркнула Виола.
– Быть по сему, – решил Орсино. – Мы ничего не теряем. Ради этого не требуется ослаблять бдительность и останавливать приготовления к войне.
Человек по имени Уильям повел их сквозь лабиринт узких коридоров. Массивные каменные стены не пропускали внутрь летний зной, и воздух был милосердно прохладным, едва ли не сырым. Бело-зеленая ливрея Орсино была Уильяму тесновата – шнуровка едва не лопалась на груди. Во рту его недоставало двух зубов, глаза смотрели испуганно.
Должно быть, это и был тот самый терзаемый кошмарами Уильям, которого брату Лоренцо велели исцелить. Интересно, нашел ли он общий язык с выращенной Помоной мандрагорой?
К утру преподобный должен быть здесь. Он встанет на ее сторону, если только ему хватит смелости. Хотя что в этом проку? Ведь он не видел того сада. Да, он видел надпись в книге, но в ее-то существовании и без него никто не сомневается.
Однако, если рядом друг, от этого как-то уютнее.
Наконец Уильям довел их до тяжелой двери с маленьким, не шире ладони, окошком. Распахнув дверь, он жестом велел им войти внутрь.
– Вот здесь, у задней стены, ночной горшок. Позже я принесу хлеба, вина, а для собаки – мяса.
Помона взглянула на Вертумна, вопросительно подняв бровь. В ответ он лишь покачал головой.
– На свете множество чудес я повидал, – негромко сказал Уильям, – но никогда еще не видел пса, в темницу заточенного с хозяйкой. Что ж за злодей? Неужто его мало повесить иль на привязь посадить? Кто заслужил такое уваженье? Сам пес или хозяйка?
Помона молча шагнула через порог в прохладный сумрак темницы, но Уильям остановил ее, придержав за локоть. Будь проклято его беспардонное любопытство!
– Вашу котомку, – сказал он.
Хвала небесам, манускрипт она оставила дома! Помона отдала ему котомку, в которой не обнаружилось ничего, кроме бурдючка с водой. Вынув затычку, Уильям принюхался к его содержимому и вернул бурдючок вместе с котомкой Помоне.
– А вот нож я заберу.
Они могли бы попытаться одолеть его. Их двое, к тому же, Помона – ведьма, а собачий облик, возможно, дал бы какое-нибудь преимущество и Вертумну. Но удастся ли миновать остальных стражей? А если и удастся, оба они превратятся в беглых преступников, тем временем Оберон и Венеция наверняка вступят в войну, и тогда путь в Милан окажется закрыт, даже если Орсино сменит гнев на милость и простит их.
О, как она надеялась, что награда, полученная от Орсино, ускорит отъезд!
Сняв с пояса небольшой нож, она отдала его Уильяму. Вертумн и не шелохнулся, хотя Помона отлично видела нож в ножнах на его поясе.
Уильям осмотрел ее нож, поворачивая его то так то этак в тусклых лучах света, проникавшего внутрь сквозь узкую бойницу в стене коридора.
– И это все? – шепнул он. – У вас нет для меня другого ножа? Кинжала, может?
Помона с Вертумном озадаченно подняли брови и покачали головами.
– Иль хотя бы вести?
Что за интриги плетутся здесь, при дворе Орсино?
– Какую весть тебе угодно слышать? – негромко спросил Вертумн, очевидно, решивший, что этот человек закидывает удочку насчет мзды – и, вполне возможно, так оно и было.
Но Уильям услышал только собачий рык. Отступив назад, он встряхнул головой, точно над ухом его зудела сама Маб. Был он бледнолиц, начал лысеть со лба, заложенная за ухо прядь темно-русых волос промокла от пота.
– Входите, – велел он.
Дождавшись, когда за ними захлопнется дверь, Помона подошла к дальней стене полутемной комнатки. Свет проникал в темницу только через крохотное окошко в двери и такое же крохотное окошко во внешней стене – толстой, сложенной из тесаного камня.
– Если бы только я смог отправить весть Оберону… – сказал Вертумн. – Если бы только ты догадалась вовремя отпустить меня…
– Все эти «если бы» нам не помогут.
– Верно. Мы можем просидеть здесь не один день, а тем временем Оберон пошлет своих сильфов обрушить на Иллирию ядовитые ливни и уничтожить взращенные тобой сады и виноградники, а его нимфы устремятся в ручьи и реки и превратят все воды Иллирии в отраву, а копыта волшебных коней его охотников сравняют селения Иллирии с землей. И тогда смертные поставят на нимф сети из бритвенно-острой проволоки, и реки потекут кровью, а османы пришлют чародея, и он разнесет сильфов в клочья и разметает их по вершинам гор, а английские лучники из-за Пролива придут на наши берега воевать с испанцами и Обероном, и мои друзья, величайшие из охотников, выпадут из седел, пронзенные стрелами… Помона, да прекратишь ли ты расхаживать взад-вперед? У меня уже в глазах рябит!
Очевидно, только после этих слов Помона осознала, что меряет шагами каменный пол. Остановившись, она приложила ладонь к каменной стене, чтобы успокоиться.
– Мне эта война нужна не больше, чем тебе, – устало сказала она.
– Да, но ты хотя бы не обрекаешь своих друзей на ужасную гибель.
– Моя единственная настоящая подруга давно мертва! – прорычала Помона. – Такова уж жизнь, Вертумн! Бывает, мы подводим друг друга. Случается нам оплошать. Я обещала позаботиться о сыне подруги, отправленной Гекатой в горькое изгнание на верную смерть, но думала, сын ее умер на этом острове вместе с ней. Однако брат Лоренцо говорит, что на свете живет человек, утверждающий, будто он – сын Сикораксы, и недавно его видели в Милане. Если и сухопутные и морские пути в Милан будут закрыты, может пройти год, и даже больше, прежде чем я смогу добраться туда и передать Калибану то, что принадлежит ему от рождения. Но к тому времени он может уйти куда-нибудь еще. Или я могу умереть…
Вертумн с улыбкой покачал головой.
– Твоя так называемая оплошность лишь делает тебе честь. В отличие от моей. Я, подменыш, изменник и для людей, и для эльфов, с тем же успехом могу быть псом и бегать по пятам за хозяином.
Тьфу ты! Ладно,