Поющий на рассвете (СИ)

— Я могу проводить тебя, — Менедем подумал и добавил: — Или ты можешь остаться на ночь. На чердаке есть еще одна маленькая комната, там стоят чары полога безмолвия, и мы не потревожим тебя.
— Правда, можно остаться?
Возвращаться к себе сирин все-таки слегка побаивался.
— Правда, пернатенький, — Менедем погладил его пушистые волосы, улыбаясь. — Здесь много лучше, чем в общаге. Воздух свежий, птицы поют, деревья шелестят.
— Тогда я останусь, если и правда можно.
— Я могу дать тебе химатион, искупаешься и укутаешься в него.
Леонт закивал, радуясь, что не придется возвращаться в общагу.
В легкий плащ минотавра он смог обернуться три раза, даже с крыльями. От выпитого вина и теплой воды его так развезло, что до чердака он не добрался, уснув на сложенных в один угол подушках. Менедем с легкой улыбкой смотрел на него, любуясь выскользнувшей из-под ткани длинной и крепкой ногой с круглой аккуратной коленкой и тонкой щиколоткой.
— Красиво, — протянул он, кивая на сирина вернувшемуся Идзуо.
— Нежная птица, которая вынуждена оставаться в одиночестве или полюбить клетку, чтобы петь, — китсунэ присел рядом с подушками, невесомо проводя кончиками пальцев по гладкой, словно шелк, ноге сирина.
— Не буди его. Он так изящно спит. И почему клетка? Может, он полюбит кого-то всем сердцем, а его полюбят в ответ.
— Много ли ты встречал таких пар? — китсунэ оставил в покое сирина и скользнул к разлегшемуся на низком ложе минотавру.
— Я их встречал, это главное.
— Что ж, надежда — это последнее сокровище, которым владеет живой, так говорят у нас.
Он развязал пояс и сбросил кимоно, под которым предсказуемо ничего более не было. Минотавр протянул к нему руки, ухмыльнувшись.
— Ты безумно притягателен, — перекидывая ногу через его бедра, прошептал Идзуо. — И сводишь с ума меня. На риторике я думал вовсе не о том, как словами подчинить себе толпу, а о том, как приду к тебе и коснусь твоего тела… Танцуя, я представляю себе, как ласкаю тебя, и только тяжелая ткань кимоно прикрывает мой позор.
Менедем тяжело задышал, слова китсунэ словно прямо в душу проникали.
— Я хотел бы быть с тобой всегда. Забрать себе без остатка… Накормить тебя персиками бессмертия, чтобы быть уверенным, что ты мой до конца вечности…
Идзуо изогнулся, словно змея, и язык его запорхал по пришедшему в полную готовность члену минотавра, словно змеиное жало, неторопливо, нежно.
— Я бы тебя угостил… амброзией… Но ты моим не будешь, — нечленораздельно изъяснился Менедем.
— Прости за это, — печально согласился китсунэ, и больше не проронил ни слова, занявшись тем, зачем пришел.
Они оба старались сохранить тишину и не разбудить сирина, но это было попросту невозможно. Леонт приоткрыл глаза, разбуженный очередным стоном Идзуо, повернул голову и уже не смог отвести взгляда, словно зачарованный, глядя на то, как извивается в крепких объятиях минотавра изящное тело китсунэ, как скользит по постели, бьется от переполняющего душу наслаждения пушистый длинный хвост, и его черная кисточка словно рисует невидимыми чернилами знаки страсти. Внутри стало как-то горячо и немного тяжело. Сирин прикрылся ладонью, потом понял, что внимания на него не обращают. Им было не до него, а Леонт всей душой впитывал то, что видел, зная, что спеть об этом сможет только в полном одиночестве — это не должно было выйти за пределы этого дома. Все, что было меж ними раньше, было словно преддверие, нарочито-яркая занавесь, цепляющая глаз и скрывающая то, что за ней надежнее тяжелой двери. Все настоящее было здесь и сейчас. Горячечный шепот китсунэ — ни минотавр, ни сирин не понимали его языка. Рваный ритм движения, когда любовники почти замирали, силясь переждать подступающий оргазм, протянуть время, и снова начинали двигаться, медленно, ускоряясь и опять замирая. Леонт даже о себе забыл, настолько это зрелище его захватило. И когда оба кончили, испытал что-то, похожее на чувство зависти и тоски. Может быть, у него тоже когда-нибудь будет так? Ведь будет же?
— Мы разбудили птицу, — тихо прошептал в ухо минотавру Идзуо, он еще не отдышался и совершенно не хотел вставать, выпуская его из себя.
— Леонт, мы потревожили тебя? Поднимешься наверх? — пророкотал Менедем.
— Я… д-да, я поднимусь… — пролепетал сирин, бочком пробираясь к двери.
Выскользнул из комнаты и мигом взлетел по узкой лесенке на освещенный магическим фонариком чердак. И только там позволил себе, сбросив плащ, упасть на приготовленную для него постель и заняться изнывающим от нереализованного желания телом. Рукоблудие сиринам не запрещалось, вернее, теперь не запрещалось.
— И ведь точно не спать там лег, — пробурчал Менедем.
— Ничего, завтра все равно выходной. Отоспится утром, — улыбнулся Идзуо.
Минотавр пригреб его к себе, притиснул, пытаясь показать, как не хочется отпускать. Когтистые пальцы расчесывали его челку, перебирали гриву, и ему уже не хотелось докапываться до правды — зачем он китсунэ сдался. Можно ведь просто наслаждаться тем, что есть.
— Давай спать? Во мне много вина и танцев…
— Не боишься, что хвост приклеится? — пошутил Менедем. — Я отнесу тебя в душ.
— Неси, — согласился Идзуо.
Хвост он отмывал тщательно, потом сушил, расправляя. И косился на минотавра, улыбаясь. Про себя он загадал: если Менедем сейчас уснет вот в такой позе, как лежит: вытянув руку и откинув голову чуть в сторону, открывая горло, он откроется ему тоже. Однажды он расскажет ему все. Минотавр медленно моргал, потом закрыл глаза, задышал тише и медленнее. И прикрыться не подумал. Физической угрозы от любовника он не ждал. Хотя уж кто-кто, а он должен знать, как смертельно опасны могут быть лисы… Идзуо лег на откинутую руку, зажмурился, чувствуя растущий ком в горле. Его пригребли.
— Спи, — хрипло и сонно прошептал Менедем.
Он уткнулся носом в плечо минотавра и вдохнул его запах, терпкий, резковатый, с травяной горчинкой от шампуня и мыла. Спать с ним было уютно. И жаль, что это все так ненадолго… Идзуо решительно оборвал мысли. Хватит, он не будет думать о грустном. Все будет так, как ему быть должно, и изменить течение реки времени не в силах даже боги, что уж говорить об одном маленьком китсунэ? У них все будет так, как предначертано заранее. Может быть, птица тоже присоединится к ним, ведь треугольник всегда очень устойчив, как ни поверни. Он видел пока еще слабый интерес Менедема к сирину, пока только готовность любоваться красотой. Но если показать, что он ничего не имеет против… Но все равно, это ненадолго, и Менедем останется со своей птицей один, даже если и согласится… Мысли роились, словно дикие пчелы, были так же злы и горьки и больно жалили.
— Спи, — снова прогудел Менедем. — Не верти хвостом.
— Я просто думаю…
— О чем? — минотавр перекатился, навис над ним, влажный нос захолодил кожу на груди, в контраст к нему широкий язык Менедема был горячим.
— Глупости всякие, — Идзуо сразу засмеялся, потеребил уши минотавра.
Они были мягкие, бархатные, и очень нежные — слабое место у любого минотавра. Поэтому во младенчестве многим из них купируют уши. А еще слабое место — нос. Если потянуть за кольцо-украшение, Менедема можно в считанные секунды поставить на колени. Поэтому Идзуо ласкал его уши очень бережно, показывая, что не хочет навредить никоим образом. Язык минотавра скользил по телу ниже и ниже, целоваться и он, и его сородичи не умели, хотя о поцелуях знали. Но когда у тебя вместо человеческой — бычья голова, кое-что становится недоступным. Хорошо хоть к ласкам это не относилось.
— Теперь ты успокоился и будешь спать? — Менедем счел, что приласкал лиса достаточно.
— Не-ет, — протянул Идзуо, мягко и ненавязчиво направляя его еще ниже.
Минотавру ничего другого не оставалось, как забрать в рот член китсунэ, продолжив ласки. Со стороны выглядело это угрожающе для самой нежной части Идзуо. Он закрыл глаза, отрешаясь от того, что видел, застонал тут же — то, что чувствовал было стократ прекраснее. Менедем не зря числился среди самых потрясающих любовников академии. Соскользнуть в немедленный оргазм теперь не позволял уже он сам, заставляя Идзуо извиваться и умолять, царапать простыни и пытаться ухватиться за ускользающее чувство реальности. А ведь минотавр практически ничего не делал, только осторожно ласкал пальцами изнутри и языком снаружи. Наконец, он сжалился над китсунэ, позволив тому бурно кончить, понадеявшись, что измотал лиса достаточно для спокойного сна без лишних мыслей. И верно: Идзуо уснул, даже толком не отдышавшись, словно погасили магический фонарик.