Игра отражений (СИ)
— Угу, — Уилл смущенно отвел глаза.
Эдме покраснела и промолчала, не зная, что сказать.
— В общем, если что-то не так, даже если болит совсем чуть-чуть, ты сразу говори мне, поняла? — Уильям продолжил намазывать ссадины, потом осторожно накрыл их полотном, только чтоб не запачкать мазью ее юбки.
— Вот и все, к утру будет все в порядке. Проверено, — усмехнулся, но не стал уточнять, на ком.
Эдме решила, что Уилл проверял на себе. В дверь постучали:
— Ваш ужин.
Муж удержал ее на месте, накрыл одеялом:
— Лежи, — и сам забрал поднос с тарелками, кувшином и чашками.
Запахло тушеным мясом, хлебом и медовым, клеверно-вересковым лугом. Эдме вдохнула этот запах, даже стало как-то словно бы легче дышать. Постоянный обруч вокруг груди чуть разжался. Трактирный служка вышел, а Уилл принялся ее кормить, вгоняя в краску. И ведь даже нельзя было сказать, что он ведет себя, как с ребенком. Нет, не смотрят на детей такими глазами, не касаются губ жесткими кончиками пальцев в такой интимной ласке.
— Съешь еще немного мяса, оно тут такое нежное и сочное. Вот мед. Сладкий, как ты.
Эдме уже не знала, куда деваться, куда глаза спрятать, или самой спрятаться. И не столько даже от того, что он смущал ее, сколько от стыда и непонимания, что творится с ее телом, с ее душой? На короткие прикосновения жестких, как железо, пальцев внутри нее расцветали огненные цветы и порхали бабочки. Наверное, это неправильно? Или так все и должно быть? Она невольно свела ноги и чуть не вскрикнула, решив, что это сделано зря.
— Что ты, малышка? Больно? — Уилл тут же заметил, плохим бы он был капитаном, не умей подмечать такое.
— Все еще немножко. Но совсем капельку.
Он взял чашку с медом и принялся поить ее, придерживая под спину. Широченная ладонь согревала не хуже нагретого в печи камня.
— Теперь мне так хорошо, — Эдме решилась понемногу начать описывать мужу свои ощущения от мира.
— Вот и замечательно, зайчонок, — он поцеловал ее в уголок губ, не решаясь на большее. Слишком хорошо помнил, что ноги же болят, да и вообще, не так много времени прошло с их первой ночи, он, признаться, очень опасался того, что повредил ей больше, чем возможно. Хотя старая Мойра, осмотревшая юную жену, сказала, что все скоро заживет и не так страшно, как могло быть.
Эдме улеглась на половине кровати поудобнее, стараясь не тревожить ноги.
— Спокойной ночи, Уильям.
— И тебе добрых снов, малышка, — он взял поднос и понес вниз, стоило глянуть, как там Коннор, не задирается ли с кем, не напился ли лишку.
Племянник, на удивление, вел себя пристойно, если так можно было сказать о том, кто без зазрения совести в неосвещенном углу трактира уже мнет служанку. Одергивать его Уилл не стал, пусть побалует, в Академии озоровать будет некогда, там с занятий приползаешь чуть живой. Да и перед поступлением в Академию Коннору придется попахать в поте лица своего, чтоб подтянуться до приемлемого уровня. Пришлось вернуться в комнату. Коннор себе явно нашел на ночь пристанище в постели. А вот что делать с Эдме? Заставлять ее снова ехать верхом жестоко. Можно, конечно, везти на руках, но Коннор не удержит, да и не доверял ему Уилл настолько же, насколько Вику. А если он сам будет ее везти, долго не протянет Гром, хоть он скотина и выносливая. Придется взять повозку, другого выхода нет. Путь удлинится, конечно, но зато Эдме будет удобно.
Он потушил свечу и осторожно улегся рядом со своей юной женушкой, стараясь ее не потревожить. Эдме вызывала у него странные чувства: желание защитить, носить на руках, сделать все, чтоб его маленькая заинька была счастлива. До сих пор никто не заставлял его так чувствовать. Эдме прижалась к нему, уткнулась озябшим носом в плечо. Засыпая, он обнимал ее, стараясь только греть, но не прижимать сильно, и думал о том, как там Вик. Уже, верно, должен выйти в море. Только бы Бог его сберег, только бы ничего не случилось. Они просто обязаны встретиться в домике на берегу. И надо купить дом побольше все-таки. И чтоб там был сад, он бы подвесил к веткам какого-нибудь дерева качели для Эдме. И широкая веранда, чтоб собираться летними вечерами всей семьей, пить эль или вино, а может, просто травяной чай, есть печенье, испеченное Эдме, держать на коленях сыновей… Вот на мысли о том, какими будут их с Виком дети, Уилл и уснул.
Разбудила его завозившаяся Эдме, выспавшаяся и решившая проверить, как там ее ноги. Чудесная мазь помогла: вместо кровавых ссадин была тоненькая розовая кожица, натруженные мышцы уже почти не болели, но было ясно, что в седле ей не сидеть.
— Я возьму повозку, — сонно пообещал Уилл, рассмотрев, почему жена возится.
Эдме вспыхнула, опустила голову.
— Но так мы будем медленнее ехать, Уильям. И деньги…
— Не волнуйся ни о чем, все в порядке. Мы не особенно торопимся.
Она решилась, наклонилась к нему и поцеловала. Ну, как — поцеловала… Прижалась губками, не зная толком, что делать дальше. Зато знал Уилл, обнял, укладывая на себя, и принялся показывать, как нужно целоваться правильно. Эдме даже пискнуть не успела, а потом просто стало не до писка, хватило б дыхания, не остановилось бы сердце, слишком часто и быстро бьющееся в груди, как пойманная птичка. Она даже не заметила, когда вплела пальчики в его рыжеватую гриву, сжимая теплые, как медвежий мех, пряди. Уилл решил, что, если они будут осторожны, вернее, он, то последствий для Эдме от брачного утра не будет. К тому же, мазь еще есть, и все равно, он хотел взять для жены повозку. И как удачно, что она сейчас сверху, он не придавит ее ненароком. Только снять эту кофту, и сорочку, и эти юбки… И какая же у него маленькая жена, господи! Ну, она же подросток еще, может, немного вырастет, окрепнет? Хотя сейчас все равно, что заяц, тощая. И сердце так стучит. И так невозможно-сладко слышать ее несмелое, тихое, на выдохе: «Ах!», касаясь губами похожей на половинку яблока груди, маленькой и упругой, с острой вершинкой соска, розовой, будто подкрашенной вишневым соком. И кажется, что и вкус у нее именно такой — вишневый. Интересно, сколько придется ее откармливать и водить гулять, прежде чем она сможет выносить ребенка? И как бы ее поберечь, чтобы не пришлось потом мучиться вместе с ней, слишком маленькой для того, чтобы рожать. Эдме пятнадцать, и он готов ждать, сколько потребуется. Два года, три, пять. Только бы не причинить ей вреда. Нужно будет в Савентуме отвести ее к лекарю, чтобы осмотрел. И что-нибудь посоветовал.
А пока… Пока он касался ее тела, горячего, словно солнечный лучик, обнимал ее за талию, и пальцы сходились на ней, будто пояс, направляя, побуждая не торопиться. Вспоминалось, каким тесным и горячим был Вик. Но это все равно было отлично от того, какой была Эдме. Нельзя было сравнивать, ведь они такие разные. Эдме вскрикнула, задышала часто, заставляя и Уилла вознестись к вершинам блаженства вместе. И он снова забыл, что надо было бы поберечь ее, инстинкты были выше, сильнее: его женщина должна принять семя своего мужчины, все, до капли. Только потом стало стыдно: йети, дикарь, совершенно без головы! Но Эдме улыбалась, чуть заметно, но улыбалась, распластавшись на нем, как легкая беличья шкурка.
Уилл погладил ее по спине:
— В порядке?
— Да-а-а…
Нужно было вставать, стереть с себя следы страсти, но у нее совсем не было сил. Она сейчас была не уверена, что если шевельнется, не будет больно. Но пока лежала вот так, на мужниной груди, было тепло и хорошо, только немного мокро… там.
В дверь постучал, по своему мнению, очень вежливо Коннор:
— Вы проснулись, дядя?
— Проснулись, — проворчал Уилл. — Закажи завтрак на всех, Конни.
— Да, дядя, — племянник ушел вниз.
Сам же Уильям взялся ухаживать за Эдме, как какие-то полторы недели назад ухаживал за Виком. Обмыть, обтереть, на всякий случай нанести мазь, помочь одеться и расчесать длиннющие волосы, косу Эдме заплетала сама. Заботу мужа она принимала с восторгом, радовалась и смотрела с тем же обожанием. И вниз, в обеденный зал, он снес ее на руках, как и заносил.