Призрак тебя и меня (ЛП)

— Ну ты и извращенец, — шучу я.
— Я точно сталкер. — Сверкнув шаловливой усмешкой, он откидывается на кровати и похлопывает по пустому месту рядом с собой.
Убрав скрипку, я ложусь к нему и сразу пытаюсь уютно устроиться у него на плече, но проваливаюсь сквозь его тело, словно на самом деле его здесь нет. Испуганная, я резко сажусь.
Спенсер вытаскивает из-за головы руку и протягивает ее мне. Она выглядит плотной, реальной. Но ухватиться за нее не получается. Моя рука снова проходит сквозь него.
— Таких снов у меня еще не было, — говорю я, еще несколько раз попробовав прикоснуться к нему.
Когда он не отвечает, я поднимаю глаза. Он смотрит на меня с пониманием и душераздирающей тенью улыбки. Он счастлив сейчас — и в тоже время печален.
— Бэй, это не сон.
— Но как это может быть реальностью? — Я не хочу получать ответ на этот вопрос. Я не готова признать себя сумасшедшей.
В его глазах появляется блеск, и он тоже садится.
— И все-таки это реальность. Я действительно здесь.
Моя рука снова проходит сквозь него, и я начинаю понимать.
— Хочешь сказать, что ты призрак?
Он усмехается, гуляя взглядом по окружности комнаты.
— Ну, ты же всегда говорила, что в этом доме обязаны жить привидения.
У меня вырывается недоверчивый смешок.
— Ну да. Конечно. И теперь я вижу призрак своего умершего парня.
Мысль хорошая, и я почти в нее верю. Если кто и способен найти способ вернуться ко мне из могилы — так это Спенсер. Если б он мог, то ради меня прорвался бы через все плоскости существования.
— Какой же ты скептик.
Спенсер хохочет. От смеха сотрясается все его тело, но вибрации не передаются в кровать. Его словно не существует. Я не знаю, почему сны изменились, и мне не хватает возможности прикоснуться к нему, но я все равно благодарна, что он пришел повидать меня.
— Я настоящий, Бэй. Честно.
Спенсер пересекает комнату, чтобы рассмотреть наши фотографии, которые я оставила на комоде. Мебель в спальне под стать самому дому — такая же антикварная, как и туалетный столик с большим зеркалом. Я потратила годы, закрепляя фотографии между стеклом и деревянной рамой. В конце концов они заняли все зеркало по периметру, и когда появлялись новые, мне все время приходилось решать, которые заменить. Теперь на всех снимках только мы со Спенсером.
Его глаза останавливаются на фотографии, на которой мы, разодетые в пух и прах, стоим в филармонии. Может, он и не был красавцем в общепринятом смысле этого слова, но нельзя отрицать, что в смокинге он выглядел очень эффектно.
— Чудесный был вечер, да? — спрашивает он, не отрывая взгляда от фотографии.
— Лучший за всю мою жизнь, — признаюсь я, и, обхватив плечи руками, пытаюсь унять боль в груди, которая началась с появления Спенсера. Мне больно, но лучше я буду терпеть эту боль, чем потеряю возможность быть с ним.
Я подхожу к нему, желая, чтобы он привлек меня в свои самые успокаивающие в мире объятия. Спенсер не может быть приведением. Я не ощущаю рядом с ним холод. В передачах по телевизору утверждают, что о наличии поблизости призраков можно догадаться по мурашкам по коже — в их присутствии человека начинает морозить, а в комнате понижается температура. Еще я слышала, что они влияют на электричество, заставляя лампочки мигать или гаснуть. Сейчас же ничего подобного не происходит. Спенсер всего лишь плод моего помутившегося рассудка. Я понимаю это, но мне все равно.
Я смотрю на фото, которое он изучает, и улыбаюсь воспоминаниям, которые оно навевает. В последнее Рождество перед своей гибелью Спенсер попросил родителей, чтобы те подарили ему два места в первом ряду на концерт симфонического оркестра. Исполнение подобной мечты казалось невозможным, но у родителей Спенсера были друзья в высших кругах, и они смогли достать нам билеты.
Я отчитала его — ведь рождественский подарок должен был предназначаться ему, а не мне, — а он, рассмеявшись, ответил, что подарком был не концерт, а возможность понаблюдать за тем, как я слушаю музыку.
— Оно того стоило, — неожиданно говорит он, словно прочитав мои мысли. — Ты в считанные минуты растрогалась буквально до слез и весь концерт продержала глаза закрытыми, поэтому я мог наблюдать за тобой без страха спугнуть.
Его слова настолько до банального романтичны и так похожи на Спенсера, что на мгновение заставляют меня улыбнуться. Прямо как в старые добрые времена. Но от правды не убежать, реальность настигает меня, и я опять сажусь на кровать и обнимаю плюшевого медведя, которого он подарил мне на Валентинов день, когда нам было по четырнадцать.
Спенсер, вместо того чтобы сесть ко мне, остается на месте и прислоняется к столику. Расстояние между нами заставляет вновь почувствовать боль, но я понимаю, почему он его сохраняет. Чем ближе мы окажемся, тем больнее будет, когда он уйдет. Если он уйдет. В глубине души я надеюсь, что он говорит правду и будет являться ко мне всю оставшуюся жизнь.
Сложив руки на груди, он долго-долго рассматривает меня. В его взгляде нет похоти, он полон тоски. Наконец его глаза закрываются, и он делает глубокий вдох.
— Я люблю тебя, Бэй.
— Я тоже люблю тебя. — Горло сдавило, и я еле могу говорить. Если он хочет заставить меня заплакать, то у него почти получилось.
На минуту комната погружается в тишину. Так не хочется разрушать ее.
Зеленовато-карие глаза Спенсера полны боли, когда он тихим голосом произносит:
— Ты должна отпустить меня.
Я втягиваю в себя воздух и, наклонившись над плюшевым мишкой, вжимаюсь лицом в его мех, пытаясь скрыть несколько пролившихся слез. Я не хочу, чтобы он знал, насколько его слова ранят меня, ведь я понимаю, почему он так говорит. И он прав. Но идея двигаться дальше попросту невыполнима.
Взяв себя в руки, я снова сажусь. Спенсер тоже забирается на кровать. Садится напротив и обхватывает колени руками. Он ждет — с тем же терпением, что и при жизни, — когда я смогу заговорить. Но я никогда не буду готова к этому разговору.
— Я не могу, — качаю я головой.
— Бэйли, иначе нельзя. Ты не можешь прожить остаток жизни вот так. Меня больше нет.
— Сейчас же ты здесь.
Он пытается улыбнуться. Уголки его губ приподнимаются, но в глазах искорок нет.
— Это не навсегда. Ты должна двигаться дальше.
Я не отвечаю. Может, если притвориться, что я не слышу его, то я смогу продолжать говорить себе, что он будет со мной — и будет моим — вечно. Во сне, в виде галлюцинации или призрака — не имеет значения. Я приму его в любой форме.
Спенсер прикусывает губу, а затем медленно отпускает ее. Сколько я его знаю, он всегда делает так, когда нервничает или чем-то встревожен. Я понимаю, что он сейчас чувствует. Переживает за меня. Вот почему он вернулся — потому что беспокоится обо мне. Мне бы хотелось быть сильной ради него, но я не смогу. Я не знаю, как жить без него.
— Это больно, — признаюсь я.
— Я знаю, но потом станет легче, — кивает он головой.
Мне хочется верить ему, но как? Как мне может стать легче? Ведь его больше нет, и он никогда не вернется. Он оставил меня совершенно одну — разбитую и безжизненную.
Судя по выражению на лице, он понимает, в каком ужасающем состоянии я нахожусь.
— У тебя получится, Бэй. Ты сильная, поэтому снова научишься любить.
Я сердито трясу головой, и по моим щекам стекает еще несколько слез.
— Но я не хочу. Не хочу любить никого, кроме тебя.
У него опускаются плечи, но он продолжает смотреть мне в глаза. В его взгляде вспыхивает решимость.
— Тогда сделай это ради меня. Бэйли, мне нужно, чтобы ты меня отпустила.
Его просьба вызывает во мне иррациональную злость.
— Как ты можешь просить меня о таком? Ты больше не любишь меня?
Нет, конечно же любит. Но я отказываюсь смотреть этой проблеме в лицо. Я не могу это сделать. Я еще не готова.
Дверь без предупреждения открывается, и в комнату заглядывает моя мать. На ее лице беспокойство.