Размышления о Кристе Т.

Ночью ей приснился странный сон: в старом здании, которого я совсем не знаю, мне надо подняться по лестнице, под самую крышу. Я попадаю на большой чердак, знакомо-незнакомый, как и весь дом. Там решетчатый такой загончик с дверным проемом, но без дверей. В загончике стоит стол, а на нем — коричневые мальчишечьи шапки из меха, из кожи. Появляется старик, он хромает. Я с ним не знакома, но знаю: это школьный сторож. Он говорит: вместо следующего урока все они пойдут на выставку. Тут я соображаю, что за стеной, к которой пристроен этот загончик, сидит мой прежний класс. Вот почему я и пришла сюда. Я вдруг радуюсь, что снова увижу их всех. Мне вспоминаются их имена. Должно быть, я долго болела. Я дождусь перемены, а потом просто-напросто пойду с ними на эту выставку, как раньше. Вдруг меня осеняет: я уже больше не такая молодая, как они, я за это время состарилась. Ощущение молодости мгновенно исчезает, и я знаю: навсегда. Шапки по-прежнему лежат на столе, но я понимаю: это я просто вспомнила про них, хотя в те времена, когда мы действительно были молоды, я ни разу не видела, чтобы они так вот лежали… И еще было странно: боль, которую я ощутила, одновременно наполнила меня радостью…
Мы легли в траву возле недоделанного фундамента какого-то летнего домика, в тени узловатой, взлохмаченной сосны. Небо, если долго в него смотреть, постепенно опускается на тебя, и лишь голоса детей снова и снова заставляют его взмывать кверху. Тепло земли проникает в нас и смешивается с нашим собственным теплом. Порой мы перекинемся словом, но редко. То, что мы позднее должны будем сказать друг другу, можно лишь предчувствовать: у слов тоже есть свое время, их нельзя произвольно извлекать из будущего по собственному усмотрению. Знать, что они придут в свой срок, уже достаточно.
Часа через два-три мы расстанемся. Она сунет мне в машину цветок красного мака, сорванный ею по дороге. Тебя ведь не смущает, что он скоро осыплется? Нет, меня это не смущает. Она останется стоять посреди дороги, будет махать мне рукой. Может быть, мы еще увидимся, а может быть, и нет. Сейчас наше дело — смеяться и махать.
Криста Т. останется.
Когда-нибудь захотят узнать, кто она была и кого это забывают. Захотят увидеть ее, она поняла бы это. Зададутся вопросом, а точно ли существовал тот, другой образ, на котором упорно настаивает память скорби. И следовательно, однажды должны будут ее воссоздать. Чтобы умолкли сомнения, чтобы ее можно было увидеть.
Если не сейчас, то когда же?